Опасная тропа: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

ДВА МЕСЯЦА ДО ЗВОНКА

Глава первая

РАССВЕТ КАЖДЫЙ РАЗ НОВЫЙ

Сквозь сон слышу бой настенных часов… Чувствую, что вот-вот проснусь, но ужасно хочу досмотреть этот странный сон. На некоторое мгновение мне вновь удается углубиться в него. И опять передо мной этот странник с пепельно-серой лохматой бородой, что явился ко мне на горном привале. «Тебе на днях стукнет сорок… — говорит он, тыча в мою грудь сучковатой палкой, — а ты знаешь ли, что это такое?» И тут я окончательно проснулся. Сразу же попытался восстановить в сознании загадочный сон. Но сон исчез… Он исчез, как туман, гонимый ветром по склонам гор, разрываемый на клочья зарослями дубков и боярышника, разбредается и тает на травинках, оставляя на них только призрачный серебристый иней.

Всем существом своим я чувствую, что сегодня ясный солнечный день. Открываю глаза и вижу, что не обманулся в своих предположениях. В комнате светло, сквозь маленькие, давно не мытые стекла окон врываются золотистые лучи, какими бывают они высоко в горах. Но почему я не вскакиваю по привычке? Ах, да, — меня осеняет приятная, радостная мысль, — ведь в школе кончились все занятия и экзамены, начались каникулы, и мне некуда спешить. Ура! Я доволен возможностью еще полежать, меня пронизывает радостное волнение, и я натягиваю на себя теплое стеганое одеяло — как хорошо, как славно, что я могу лежать в постели и не вставать. Даже если само солнце протянет руки и растормошит меня, я скажу: «Ваше величество, имейте совесть!» Нет, нет сегодня на свете такой силы, которая смогла бы вытащить меня из-под одеяла. Какое это блаженство! Поворачиваю голову — жены моей давно нет рядом. Вот у нее нет каникул, она каждый день спозаранку бывает занята заботами по хозяйству, крутится как белка в колесе. Корову подоить надо? Надо. Выпроводить скот в стадо и пастуху сунуть гостинец, чтоб он получше присмотрел за скотиной, — надо? Надо. И ничего не ведает моя наивная жена и зря надеется на особое отношение пастуха к нашему скоту, ведь и другие так же одаривают его и потому за всей скотиной смотрит он одинаково безразлично. Кроме того, моей жене надо сходить к роднику за водой, молоко вскипятить, чтоб не скисло, приготовить большой семье завтрак, и еще многое. А мне сегодня с утра ничего не надо делать. Представляете, буквально ничего, это же здорово! Я рад и доволен. И вдруг ловлю себя на мысли, что ничуть даже не жалею жену, а торжествую, что ей все надо делать, а мне ничего не надо. Глупое злорадство, а? Неисправим ты, как я погляжу, уважаемый Мубарак! — обращаюсь к себе и чувствую, что мне от этих мыслей стыдно и неловко.

Вообще, от таких вот рассуждений толку бывает мало, — в течение суматошного дня от них не остается и следа. Эти рассуждения, решения, желания, стремления все равно, что зайцы, которые собираются каждую ночь, чтоб решиться уничтожить весь род орлов до седьмого колена, но как только наступает утро, разбегаются кто куда, даже шорох листьев считая за свист воздуха, прорезаемого мощным крылом орла. Удивляюсь, почтенные, откуда у меня вдруг такие почти что здравые мысли, если я даже еще не умывался?

Помяните мое слово — это не случайно; нет, нет, что-то со мной должно произойти… Но что? Это невольное предчувствие с одной стороны меня настораживает, а с другой — подбадривает, даже подстегивает…

Видно, и детей уже нет дома, — не слышу я их плача, смеха и окрика: «Тихо, папа спит!» Такие вот у меня дети, сами, бывает, шумят и сами же друг на друга покрикивают: «Тихо, папа спит!».

Эх, дети, дети… Хотя и мы, взрослые, порой бываем как дети, и так же, как они, часто говорим одно, а делаем другое. Дети могут вызвать лишь снисходительную улыбку, но когда взрослые подражают в этом смысле детям, то делается иногда больно.

И, глядя на закоптелые балки на потолке нашей старой сакли, я призадумался о себе, о семье и вообще о жизни… В сорок лет я вдруг стал понимать, что жизнь проносится мимо меня, словно какой-то таинственный состав. И мчится этот состав со сверкающими на солнце окнами вагонов. А я стою на одном из старых забытых полустанков, где давно отменены стоянки, где нет расписания и не продают билетов. И стою я один и смотрю на проносящиеся мимо поезда. Жалкую и унизительную, кажется, провел я жизнь, вопреки всякому благоразумию, и теперь сам удивляюсь, как я мог не возроптать, не возмутиться, не крикнуть до сих пор. Серая ничтожная жизнь, до тошноты однообразная и скучная.

…Да, я не так жил, не так живу, и семья моя живет не так, как бы мне хотелось. Я этим самым не хочу сказать, что живу хуже других, в нужде, в ссорах, нет. У меня все есть, но между тем, нет чего-то самого главного. И это главное, по-моему, то что нет полного, ясного, ощутимого удовлетворения.

Горцы говорят, что если ты в сорок лет не стал тем, кем хотел стать, и не добился того, чего хотел, дальше можешь и не мечтать изменить свою жизнь. Неужели это правда? Странное иногда завещают нам предки. Может быть, это касалось их и у них было так, а к нам это не имеет никакого отношения? Если хорошенько вдуматься в это, черт знает что получается: раз тебе стукнуло сорок, ты смирись во всем, не думай ни о чем, не вмешивайся ни во что и вообще не делай ничего такого — не похожего на то, что ты делал до сих пор.

Нет, любезные, клянусь этими двенадцатью балками на потолке, я с этим согласиться не могу. А раз я сознаю это, раз я думаю и мыслю, что все прошлое мое было не таким, каким бы мне хотелось, значит, возникло во мне желание, чтоб все было иначе, лучше. Я больше расположен верить тому, что говорят французы: «В сорок лет разводись с женой, или поменяй место жительства». Ни то, ни другое делать я не собираюсь. На это у меня, в отличие от французов, есть веские причины.

Первое, что я делаю, чувствуя в душе жажду мятежа, — вскакиваю, подбегаю к окну и, чуть не сорвав с петель раму, распахиваю его настежь со жгучим желанием совершенно иными глазами взглянуть на весь белый свет и воскликнуть: «С добрым утром!»

Только я успел распахнуть окно и открыть рот, как передо мной словно померк белый свет; искры перед глазами и резкая боль пронзила все мое существо. Прослезился я, и долго бегали перед глазами моими красные круги. Такие круги образуются на глади озера при закатном зареве от высунувшейся из воды лупоглазой головы лягушки. Рука невольно потянулась к носу — слава аллаху, он на месте. Только вот на ладони вижу кровь. С детства мне приходилось мириться с моим слабым носом. Нередко, наказывая меня, мои родители о носе моем мало заботились, и оттого он у меня такой слабый, чуть что — сразу разбивается в кровь.

Неожиданный удар вышиб из моей головы всякое благоразумие, боль и возмущение выдавили из меня глухой стон. Когда ко мне вернулось зрение, я робко выглянул из окна: с крыши нижней сакли на меня смотрели с глубоким сожалением и надеждой несколько пар детских глаз.

— Простите нас, учитель, — слышу я.

— Да чтоб провалиться вам, чтоб выросли у вас рога и хвосты, как у чертей, да чтоб… — в сердцах я много такого наговорил им про себя, — разве вслух подобает учителю выдавать свои эмоции. Учитель должен иметь стальные нервы, холодную кровь в жилах и доброе настроение, и все это — одно противоречие и вечное притворство, — учитель не может быть самим собой, как будто он не человек.

Что мне оставалось делать? Сдерживая свое возмущение, говорю им:

— Уважаемые дети, вы такие добрые, вы такие славные, пожалуйста, найдите себе для игры в мяч другое место, поровнее.

— Простите, учитель, мы искали…

— Разве в горах найдешь ровное место… — насупился второй, и я подумал: наверное, это его мяч угодил в мое лицо.

— Отдайте пожалуйста, мяч… — опустив голову, проговорил третий. Видимо, мяч принадлежал ему, и он очень боялся потерять его. «Наверное, привезли в подарок из города», — подумал я. Мне стало жаль мальчишку, и гнев мой немного утих.

Только когда увидел этого пятнистого зверя, — этот бело-черный футбольный мяч, все мое негодование снова вспыхнуло. Я с остервенением бросился на него, словно хотел его раздавить, задушить… Но куда там, — он такой упругий, хоть, кажись, положи под многотонный пресс, — с ним ничего не случится. Забегали мои глаза в поисках чего-нибудь острого, чтоб заколоть этого проклятого прыгуна. И вдруг увидел на тумбочке ножницы. Я с яростью втыкаю одним острым концом в мяч, но в гневе своем, видно, не рассчитал — и ножницы сомкнулись, чуть не срезав мне палец. Кровь брызнула на подушки. Такая досада и обида, — хоть плачь. Выбегаю на кухню и сыплю на палец соль, думая, что крахмал. Тут я взвыл и запрыгал в таком диком танце, что если бы кто в этот миг мог увидеть меня, о почтенные, то несомненно решил бы, что я… свихнулся. Хорошо, хоть никого не было рядом, потому что, увидев себя в старом дрянном с желтыми пятнами зеркале, испугался, до того противная рожа была у меня… Такой гримасы боли и отчаяния не смог бы состроить даже самый изощренный мастер пантомимы… Что делать? Спрятался я в угол, как больной котенок, и горько заплакал, да так горько, что сам себя пожалел и здоровой рукой погладил себя по затылку, утешая и успокаивая себя… Вот и начни теперь перестраивать жизнь…

А проклятый мяч лежит себе на ковре как ни в чем не бывало, рядом с моими домашними тапочками. Долго и с интересом я рассматриваю это чудо двадцатого века, чудо, увлекшее собой и малых и седобородых и давно дошедшее даже до наших высот, где для него на самом деле не найти простора. Да, не страшен он, пока вот так лежит. Но стоит его взять в руки или пнуть ногой, как он озорно подпрыгнет, отскочит — дух захватит…

Я никогда в своей жизни не пинал его. А теперь не удержался, схватил этот пятнистый, круглый мяч, заражающий всех своим упругим видом и, будто вложив весь гнев и разочарование в свои движения, подбросил его и ударил носком правой ноги. Одновременно я ощутил боль в ноге и услышал звон разбитого стекла. Не знаю, куда угодил этот мяч, но с улочки я услышал голоса детей и жены.

— Вот это удар! — голосили дети.

— Что ты делаешь?! — кричала мне с улицы жена.

А я стоял посреди комнаты раздосадованный и растерянный, повторял про себя вопрос жены: «Что ты делаешь?» Нет, чтобы спросить: «Что с тобой делают?» Да, да, со мной, с человеком, которому скоро сорок и который хочет изменить свою жизнь… «Что ты делаешь?» — передразнил я жену и состроил ей гримасу, высунув язык, растянув пальцами рот и глаза. У меня было желание крикнуть: «Не хочу ничего слышать, ничего делать, хочу укрыться с головой одеялом и забыться, отключиться от всего!..» Но это невозможно. Кое-как перевязав палец, сажусь на край кровати и натягиваю на свою покрасневшую правую ногу носок, из которого как бы в насмешку выскочил большой палец.

ДЫХАНИЕ УТРА