– Сегодня утром был марафон. Забег на десять километров, до Чапелтауна и обратно.
Папа смотрит на погоду за окном, словно представляя, как невесело было бежать этим бедолагам, затем накалывает картофелину на вилку, проводит вокруг горошка, стараясь вобрать побольше соуса, и отправляет в рот. Картошка мелкая, а рот у него большой.
– Прекрасный ужин, Аллегра, спасибо, – говорит он, проглотив.
– Не за что. С Пасхой, пап, – говорю я, радуясь и грустя одновременно. Огорчаясь, что у меня нет пяти человек. Ликуя и восторгаясь тем, что у меня есть один.
– С Пасхой, – говорит он улыбаясь, – что бы это ни значило.
Мы чокаемся бокалами вина.
– Джерри сказал, что ты не ездишь на машине уже много недель.
– Ты виделась с Джерри?
– Сегодня утром.
– В городе? – спрашивает он.
– Он был дома.
Папа выискивает вилкой зубчик печеного чеснока в море подливы, выдавливает его из кожуры и съедает целиком.
– Ты ходила к Мэрион? – спрашивает он, облизывая жирные пальцы.
– Я ходила к Джерри.
– И что он сказал?
– Что твоя машина не заводилась уже много недель. Может, и месяцев.
Он продолжает есть.
– Ты не ездишь на работу, – говорю я.
– Я давно не пенсии.
– Как сказать. Ты самый занятой пенсионер, каких я знаю.
– Ты слишком молода, чтобы знаться с пенсионерами.
– Музыкальная школа, похороны, мессы, хор. Ты не работал много месяцев, пап.
Он грохает ножом и вилкой по тарелке, я вздрагиваю от испуга.
Сижу затаив дыхание.
– Теперь даже взглянуть на женщину нельзя, чтобы тебя не прозвали извращенцем.
Сердце колотится.
– Что случилось? – спрашиваю я.
– Ничего! В том-то и дело!
– Что-то же случилось, иначе ты бы не потерял работу.
– Это тебе Джерри сказал, да? Знаешь что, он ошибается. Может забирать свои идиотские мышеловки обратно, потому что они дефективные, как и он. – Он ударяет своим большущим кулаком по столу, посуда и приборы дребезжат. – Я не потерял работу, – говорит он. – Я поговорил с отцом Дэвидом, и мы решили, что я уйду по собственному желанию. Меня не уволили.