— Ненавижу…
— Чего?!
Сеньор аж замер, перестав скручивать подол рубахи, и вскинул ошарашенный взгляд.
Вот бы его ударить! Сначала ударить, а потом обнять и сказать, как рад видеть его живым!
— Ненавижу!
Как он посмел сказать такое?! Почему язык оказался быстрее разума?!
Хасинто рухнул на одно колено. Кажется, разбил его до крови, но сейчас это не имело значения.
— Простите, пожалуйста, простите, дон Иньиго! Я не хотел… Я не всерьез. Но вас видно не было. Я кричал, звал, а вас не было. Я испугался… сильно. А потом вы сразу оказались у берега, и я…
— Ладно, можешь не продолжать, — Де Лара положил руку на его голову и пробормотал: — Я слишком люблю плавать. Под водой тоже. Это странно, знаю. Я должен был предупредить. Не подумал. Моя вина. Не хотел тебя пугать. Встань же.
— Вы… не злитесь?
— На твое «ненавижу»? Нет, конечно. Оно ведь значило совсем иное. Почти противоположное. Встань. — Хасинто послушался. — А теперь переоденься в сухое. Дни жаркие, вечера прохладные. Простуженный эскудеро мне ни к чему.
Дон Иньиго, словно подавая пример, надел штаны с чулками, снял мокрую камизу. Тут Хасинто и заметил на его груди два бугрящихся шрама и совершенно неприлично на них уставился. Они были уродливы и — красивы: они говорили о воинской доблести. Сеньор проследил за его взглядом, затем провел пальцами по одному из рубцов и сказал:
— Да, это те самые. От бычьих рогов. Говорю же: до смерти останутся. Напоминание… — он усмехнулся и натянул сухую рубаху. — А ты что застыл? Я же сказал: переоденься.
— Да, сейчас.
Хасинто наконец оторвал глаза от сеньора и подошел к сваленной на берегу одежде. Только оказавшись в сухой рубахе, осознал, что и впрямь замерз. Хорошо, что захватил с собой плащ. Тем более что дон Иньиго и не думал сразу возвращаться в замок. Он уселся на еще теплые камни и устремил взгляд на скалы, почти черные — только у подножия плыл призрачно-белый туман, да на верхушках отплясывали багряными искрами последние лучи. Сеньор улыбался, лицо его казалось безмятежным, даже счастливым.
Плескалась вода, теперь ласковая, а не хищная, перекатывалась и шелестела галька, шуршал тревожимый ветром прошлогодний рогоз. Звуки убаюкивали, а тихая радость сеньора наполняла душу Хасинто спокойствием и, одновременно, зыбким и до странности приятным волнением.
— Я счастлив, когда вы такой… — прошептал Хасинто.
— Какой?
— Ну, не знаю… умиротворенный? Вот как это озеро в солнечный и безветренный день.
— Тебе бы хугларом быть, — рассмеялся де Лара и посмотрел на Хасинто. — Говоришь, как поешь. Ничего я не это… как ты там сказал? Умиротворенный? Слово-то какое выбрал! — он снова засмеялся. — Просто сегодня у меня такое чувство, будто только что вернулся домой. Даже о неудачных поисках забыл.
Он помрачнел и насупился.
Нет! Лишь бы не разрушилось волшебство! Лишь бы сеньор не думал о плохом!
— Удача еще придет!
— Брось, Чинто. Я не дурак. Знаю, что никто в это не верит.
— Я верю! Потому что…потому что верю в вас.
— Да? А вот я почти разуверился… Столько попыток — и все зря.
— Если вы ищете, значит, на то есть причина. Значит, рано или поздно найдете.
— Может быть…
Он отвернулся. Теперь Хасинто видел только чеканный профиль: нос с горбинкой, прямой высокий лоб и линию рта, уголки которого слегка опустились.
— Вы же не просто так ищете, сеньор. Не просто ребенка среди всех остальных детей… Вы знаете, кого и как искать.