— Чем так воняет? — спросил кто–то.
Выяснилось, что место проведения находится рядом со скотобойней.
— Послушайте, мне нужна дюжина добровольцев, чтобы выкопать сортиры, — произнёс Вив Стэншол из Bonzo Band, несказанно нас порадовав.
Пора принять серьезное решение. Вив посовещался с «бонзами», так же поступил и Джон Андресон с Yes, выглядевшими так беззащитно на ветру в вельветовых штанах с бахромой и длинных розовых панталонах. Nice приняли решение и проскандировали: «Снимаем с него штаны!» Усилители хоть и шатались на ветру, но всё же устояли, а вот штаны Матери, с другой стороны, однозначно должны сползти.
— О, нет!
По выражению лица Матери явно читалась эта мысль даже издалека. Поймать его не составляло труда, чему способствовала его тучность, хотя бежать до него пришлось не меньше двухсот метров. Расплата настала, и мы с восторгом приняли предложение Вива: «Отличный промоушн, теперь нам требуется жидкий вечер». Мы отправились в ближайшую пивную, где подавался отличный свежий Гиннес, и обсудили альтернативные варианты фестиваля.
— Как насчет прямо здесь? — сказал Ли. — Смотри, там пианино стоит.
С этими словами он повернулся ко мне:
— Маэстро сыграет нам пару мелодий, не так ли?
Так что фестиваль рока в Корке закончился тем, что ваш покорный слуга лабал все регтаймы, которые знал, а в конце экспромтом сыграл «Give Peace a Chance» (Дайте миру шанс), превратившуюся в «Give Booze a Chance» (Дайте бухлу шанс). Yes и Bonzo Dog Band с удовольствием присоединились к хору, а у местных чуть глаза не вылезли из орбит. Они никогда не видели столько отморозков под одной крышей, не говоря уже об уровне возбуждения в Корке. Видимо, подобное происходило разве что во времена эльфов.
В аэропорту Корка, пока мы ждали посадки на самолёт, Вив Стэншол выкрикивал: «Мы — нудисты, нам нужна свобода». Нил Армстронг, гуляя по Луне, чувствовал себя, скорее всего, не лучшим образом. Я же, слава богу, держался подальше от окна. Турбо–двигатели взревели так, что каждая клетка мозга вибрировала вместе с ними. Шумовая квинта безжалостно долбила по черепу, и я схватил бумажный пакет — нет, не для того, чтобы вырвать — чтобы нарисовать нотный стан и скрипичный ключ. Пусть лучше музыкальные идеи вырываются из меня, а не то, что я только что съел. Хотя, и съел–то я не много. К моменту приземления у меня был готов набросок, который вскоре превратится в “Five Bridges Suite” (Сюиту пяти мостов), названную в честь пяти мостов над рекой Тайн.
На следующий день я купил «Путеводитель по оркестровке» Уолтера Пистона. Выглядело это как если бы Мики Маус записался в подмастерья волшебника и получил в руки «Руководство по волшебству». Если выдавался свободный день (а у нас был очень плотный график), я сидел за видавшем вид пианино, и наспех писал оркестровые партии. Элинор работала нелегально в магазине одежды неподалёку (она до сих пор считалась инопланетянкой, без свидетельства о браке).
Я не изучал оркестровку, поэтому процесс двигался медленно. Я постоянно сверялся с альманахом, чтобы удостовериться, что инструмент, к которому я пишу партию, имеет нужный диапазон. Я старался изо всех сил, идеи текли рекой. Нужно было грамотно аранжировать би–боп фразы, почти как у Чарли Паркера, но чем больше я закапывался в работе, тем больше забывал первоначальную идею. Это как выйти на лыжню не выучив основы торможения, напрочь забыв о законе гравитации Ньютона. Я начал жалеть, что посвятил так много времени проекту.
Сочинять для трио было сущей радостью. Если идеи кончались, импровизационный джем подбрасывал дровишки для новых. Найти занятие каждому в большом оркестре оказалось сложнее, чем организовать утренник для детей: ни в том, ни в другом опыта у меня не было.
Концерты следовали один за другим, в качестве хэдлайнеров мы обычно собирали двухтысячный зал; для Англии очень даже неплохо. Баз — на самом дела его звали Баррингтон Марш–Уорд, — вспоминает:
В один прекрасный день я вернулся с репетиции домой и снова застал Элинор в слезах. Неужели она отыскала новый компромат?
— Родители написали письмо.
— У ТЕБЯ ЕСТЬ РОДИТЕЛИ? — воскликнул я. — Нет, этого не может быть…
Мой юмор пришелся не к месту.
— Конечно есть, — всхлипнула она. — Они хотят меня видеть.
— Тогда мы должны поехать к ним, — ответил я.
— Нет! Я не знаю, как они отреагируют на то, что я связалась с длинноволосой рок–звездой.
— Надеюсь, что они будут просто счастливы узнать, что ты жива!
Я купил билеты, хорошо что у нас выдалась пара свободных деньков. Но когда мы летели в датский Оденсе, я живо вспомнил о маленьком баре в Орхусе. Её отец тоже будет искать вшей у меня на голове? В конце концов, мы направляемся на территорию, населенную датской деревенщиной.
Я тактично встал в сторонке от потока людей, хлынувшего из зала прилётов. Элинор помчалась к своим: мне не хотелось нарушать семейное воссоединение. Глядя на их семью, я немного расслабился. По настоянию Элинор я приехал в лучшей одежде, но глядя на её отца, одетого в фартук пекаря со следами муки, я все больше удивлялся своему беспокойству. Наконец Элинор позвала меня.
Мы вежливо и достойно поздоровались; на меня едва взглянули. Я чувствовал себя так же уютно, как козявка в датском пирожном, пока её отец вез нас в маленькое семейное бунгало в сельском пригороде Оденсе. Во время поездки я отчаянно пытался понять, о чем они говорят — их беседа совершенно не походила на человеческий язык. В который раз я смотрел на невыразительный сельский пейзаж — сколько раз мы проезжали здесь с The Nice, — язык, как и раньше, звучал как некая форма организованного заикания.
Полы с подогревом — ух ты! Можно ходить босиком, расправить пальцы на ногах и чувствовать, как тепло проникает в ткань организма. Слава Богу, мои ноги не слишком велики. Мама Элинор постелила кровать на двоих. Кровать? Боже, их не пугает факт, что волосатый рокер поделиться своей маленькой ДНК со их дочерью. Послушайте, может эти люди и ничего!
Пока женщины занимались своими делами, мальчики угощались шнапсом, запивая его пивом. Отец и потенциальный зять соревновались, кто окажется крепче. Оба были упрямыми, никто не хотел признать, что не понимает ни слова из того, что мы говорили друг другу.
— ТОММИ! ДАНИЯ ЛЮБИТ ТОММИ!
В какой–то момент я решил, что он говорит о The Who, пока не вспомнил, что Таунсенд ещё не написал свою оперу.