Усоногий рак Чарльза Дарвина и паук Дэвида Боуи. Как научные названия воспевают героев, авантюристов и негодяев: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Вот почему никто, как правило, не открывает новые виды в полевых условиях (и неважно, есть у вас мачете или нет). Вместо этого их главным образом обнаруживают и описывают по образцам, имеющимся в лаборатории или в музейной коллекции, часто спустя долгое время после сбора в дикой природе. Так, биолог может сравнить образцы с ранее описанными видами, препарировать мельчайшие части, например те же гениталии насекомых, извлечь и секвенировать ДНК, а также обратиться к таксономической литературе трех столетий. Музейные коллекции здесь играют особенно важную роль, которая отчасти в том и состоит, чтобы хранить собранные в полевых условиях образцы для последующего изучения, в ходе которого любой экземпляр может оказаться представителем нового вида, требующим описания и наименования. Но изучение одиночного образца едва ли будет информативным, поэтому еще важнее, чтобы музеи располагали большими коллекциями, включающими множество образцов различных видов (чтобы увидеть не только разнообразие видов, но и внутривидовую изменчивость). Именно с помощью больших коллекций ученый может проводить сравнения, необходимые для решения двух важных задач. Во-первых, именно при сравнении с образцами в различных коллекциях вид может быть признан «новым», то есть действительно отличным от всех ранее выделенных и названных видов. Во-вторых, такое сравнение позволяет найти место нового вида среди его родственников: возможно, это новый член хорошо известного рода или, напротив, нечто настолько от него отличное, что нуждается не только в новом видовом названии, но и в новом названии рода (или даже иногда в новом названии семейства, отряда или класса). В некотором смысле каждый новый вид открывают дважды: один раз его открывает тот, кто находит «в природе», а второй раз – тот, кто (позже) распознаёт его новизну и устанавливает его взаимосвязи с ранее известными видами. Этими первооткрывателями могут быть два разных исследователя или же, что случается гораздо реже, может оказаться один и тот же человек.

А как обстоят дела с вашей златкой? Если вы со специалистом по Agrilus убеждены, что она представляет собой не описанный ранее вид (или, вернее, если вы готовы открыто выдвинуть такую гипотезу), то ему понадобится название. Вы можете назвать его как угодно, правда строго в соответствии с набором правил, удерживающих процесс присвоения названий от погружения в хаос, – именно эти правила и отличают научные названия от бытовых, обиходных. Бытовые названия появляются и развиваются так же неуправляемо, как и остальные слова в языке, – с официальными научными названиями дело обстоит совсем по-другому, во всяком случае сейчас. Когда ученые только начали присваивать названия живым существам, каждый был волен делать что хочет, – они придумывали любые названия по своему усмотрению и меняли прежние, как им заблагорассудится. Но эта кипучая деятельность угрожала той самой стабильности и точности, которые делают научные названия функциональными и полезными, и поэтому ученые разработали формальные системы для создания названий и определения того, какое название можно использовать для каждого вида. Эти системы развивались в течение XIX–XX вв. и сегодня зафиксированы в ряде довольно строгих кодексов биологической номенклатуры (сводов правил, регламентирующих образование и применение научных названий). Кодексы эти, вынужден признать, – не самое захватывающее чтение; к счастью, нам не нужно рассматривать их подробно. Для наших целей достаточно знать, как в соответствии с этими основными правилами нам следует действовать в двух важных случаях. Если у вида нет научного названия, они указывают, как можно его сформировать и присвоить. А если у вида два или более научных названия (вспомните 500 названий Anodonta cygneus), они помогают нам договориться, какое из них следует использовать.

Возможно, вы заметили, что я упомянул «кодексы» во множественном числе. Было бы здорово, если бы существовал единый набор правил, охватывающий названия всех организмов, но, к сожалению, в основном по историческим причинам, все обстоит не так. Существует пять отдельных кодексов: для животных, для дикорастущих растений, водорослей и грибов, для культурных растений, для бактерий и для вирусов. В этой книге нас будут интересовать первые два, и, хотя между ними существует довольно много технических различий, они почти идентичны по духу. Каждый кодекс содержит подробный и довольно длинный набор правил. Вот основные из них:

● Новое название вида или рода появляется, когда оно опубликовано вместе с дополнительной информацией, в том числе описанием и указанием эталонного образца (обычно сохраняемого для дальнейшего изучения), известного как типовой экземпляр. Кстати, «опубликовано» – довольно широкое понятие, так как название не обязательно публиковать в научном журнале. Подойдет практически любое издание, если это документ, печатный или электронный, выпущенный в нескольких экземплярах или доступный из какого-либо другого источника информации, кроме самого автора или издателя. Это важно, потому что в таком случае любители тоже могут называть виды и эти названия будут так же правомерны (валидны), как и те, которые даны профессиональными учеными. Искать названия видов, опубликованные с начала XIX в. (золотой поры для натуралистов-любителей, обожавших придумывать названия), – целое приключение, поскольку описания новых видов появлялись в популярных книгах о природе, путевых заметках и даже малотиражных брошюрах – и все это происходило еще до широкого индексирования публикаций.

● Новое название может быть почти любым, если оно соответствует нескольким простым критериям. Например, название должно быть латинским или латинизированным и подчиняться правилам латинской грамматики, т. е. записано современным латинским алфавитом, без специальных символов или знаков, таких как акценты или апострофы (дефисы допускаются при определенных условиях). Корень названия не обязательно должен быть латинским (есть названия видов с этимологией, восходящей к словам из сотен разных языков или, наоборот, ни к одному). Однако, как только корень определен, его рассматривают как латинский, добавляя латинские суффиксы и используя латинскую грамматику. (Именно из-за этой латинизации мы обычно называем научные названия «латинскими», даже если они происходят из какого-то другого языка.) Каждое название вида или рода должно состоять по крайней мере из двух букв и быть более или менее удобопроизносимым. Наконец, название вида должно быть отличным от любого ранее существовавшего названия представителей того же рода, а название рода должно быть отличным от любого ранее существовавшего названия рода, упоминаемого в том же кодексе. Последнее правило в значительной степени устраняет путаницу, которая создается из-за обиходных названий, таких как «малиновка», «барсук» и «маргаритка». Оно гарантирует, что может быть только один вид шелковицы, Morus, с видовым названием alba (белая шелковица, любимая пища шелкопрядов). Более того, никакой другой род растений не может быть назван Morus. Имейте в виду, птицы олуши тоже называются Morus, только согласно зоологическому, а не ботаническому кодексу, впрочем, вы вряд ли их спутаете с шелковицей.

● Когда одному и тому же виду присвоены два или более наименования, предпочтение почти всегда отдается тому, которое было опубликовано первым. Последующие названия считаются «младшими синонимами» и не используются (хотя они остаются в более ранней литературе и при невнимательности могут создавать путаницу). Однако существует исключение из «принципа приоритета», так как нужно же с чего-то начинать, поэтому для удобства считается, что присвоение ботанических названий начинается с первого издания труда Линнея «Species Plantarum» (1753), зоологических – с десятого издания другого труда Линнея «Systema Naturae» (1758). Более ранние названия просто игнорируются.

Интересно, что кодексы биологической номенклатуры не имеют никакой юридической силы. Но биологическое сообщество в основном им следует, так как почти все согласны, что без четких правил не обойтись, а также по той простой причине, что журналы вряд ли опубликуют работу, которая не соответствует кодексам. Есть еще одна деталь, которая помогает нам отслеживать названия и их происхождение. Каждое научное наименование имеет автора – человека, который придумал и присвоил первоначальное название. Так, например, Agrilus planipennis имеет приписку Fairmaire, потому что первоначально данный вид златок описал под этим названием в 1888 г. французский энтомолог Леон Файрмайер. Поэтому можно встретить название, написанное с указанием авторства: Agrilus planipennis Fairmaire или даже Agrilus planipennis Fairmaire, 1888. Это означает: «Agrilus planipennis – тот самый, которого описал Файрмайер в 1888 г.». Такое добавление полезно, потому что позволяет нам отследить первоначальное описание вида. Иногда имя автора указывается в скобках, например у виргинского филина, Bubo virginianus (Gmelin). Это значит, что вид был сначала описан как часть другого рода и лишь позже отнесен к роду, в котором находится сейчас. Так бывает, когда крупный род разделяют на несколько мелких, мелкие рода объединяют в один крупный или когда мы просто ошибаемся насчет ближайших родственников нового вида. Номенклатура может быть весьма запутанной. Наконец, указание авторства предотвращает путаницу, когда одно и то же биноминальное название применяется к нескольким видам. Такое время от времени случайно происходит, когда человек, дающий название какому-либо таксону, не знает о том, что оно уже занято. Однако это нарушает кодекс, поэтому более позднее название отклоняется и должно быть заменено, как только все выяснится.

Возможно, вы заметили, что кодексы биологической номенклатуры допускают очень широкую свободу в построении нового научного названия. Вот почему присвоение названий такой интересный и творческий процесс. Научное название вида может описывать внешние признаки его представителей (золотарник гигантский, Solidago gigantea, действительно довольно крупный для золотарников) или звук, который они издают (коростель, Crex crex, кажется, сам произносит свое латинское название). Оно может указывать на определенное место (Amolops hongkongensis, лягушка из Гонконга) или предпочтительную среду обитания (рыба абудефдуф Abudefduf saxatilis, где saxatilis означает «живущий среди скал»). Название может относиться к мифологии или религии (павиан анубис, Papio anubis, названный в честь египетского бога; или рыба-сатана, Satan eurystomus, из семейства кошачьих сомов). Оно может быть шуточным (жуки Agra vation и Ytu brutus)[4] или представлять собой и вовсе произвольное сочетание букв (губка Hoplochalina agogo). И наконец, оно может увековечивать человека. Иногда это коллекционер, который впервые привлек к виду внимание научного сообщества (многоножка Geoballus caputalbus, впервые найденная Джорджем Боллом – George Ball, отсюда Geoballus, и Дональдом Уайтхедом – Donald Whitehead; caputalbus по-латыни означает «белая голова», по-английски white head). Иногда это супруга ученого, его друг или родственник (золотарник Solidago brendae назван в честь Бренды, жены автора названия). Это может быть благотворитель (лемур Avahi cleesei получил название в честь Джона Клиза, пожертвовавшего средства на его защиту) или знаменитость (паук Aptostichus stephencolberti[5]). Название может быть посвящено выдающемуся натуралисту (тинаму Nothura darwinii) или малоизвестному (улитка рода Spurlingia; о ней мы расскажем в главе 7). Список можно продолжать бесконечно.

Сколько же всего существует научных названий и какая часть из них носит имена людей? На эти вопросы нет простого ответа. Количество опубликованных названий явно больше, чем количество известных видов, из-за множества синонимов. 500 названий Anodonta cygneus – это крайний случай, но сплошь и рядом у одного вида есть два, или три, или пять синонимов, помимо основного названия, установленного в соответствии с принципом приоритета. Эти синонимы не применяются, но кто-то же их придумал, а значит, за каждым из них тоже скрывается своя история. Однако никто не знает, как велико общее число названий или насколько оно больше, чем число действительных названий. Нет единой глобальной базы таких научных названий, с которой можно было бы свериться, по крайней мере пока нет. Если мы примем число описанных видов за 1,5 млн (что вполне правдоподобно) и удвоим это число, получившаяся оценка будет очень приблизительна, но скорее консервативна: со времени введения биноминальной системы присвоено около 3 млн названий. Среди них должны быть сотни тысяч названий, данных в чью-либо честь. Перечень, недавно составленный Лотте Буркхардт, охватил 14 000 таких названий только среди родов растений, при этом в большом роде алоэ почти треть видов названы именами каких-либо людей. Потребовалась бы целая жизнь, чтобы проанализировать таким образом все ошеломляющее биоразнообразие Земли, что лишний раз подтверждает, насколько значимо для нас изобретение Линнея. Сотни тысяч названий рассказывают истории тех людей, в чью честь даны эти названия, и тех, которые эти названия придумали. Работы здесь непочатый край, и ее будет становиться все больше, поскольку миллионы неописанных видов открывают возможности для новых названий и новых историй.

В последующих главах мы рассмотрим некоторые из них. Итак, в путь.

3

Форзиция, магнолия и названия внутри названий

Каждый год ранней весной, когда лужайки и сады моего родного города еще серо-коричневые, а в тенях зданий таятся сугробы, на раннецветущих деревьях и кустарниках распускаются почки. Я всегда с нетерпением жду всплесков цвета, которые озаряют прохладные весенние деньки: веселую желтизну форзиций и утонченную розоватость магнолий. Я знаю эти растения, как и их названия, много лет, но лишь недавно я понял, что в этих названиях таятся имена людей, вложенные в них, как этимологические матрешки.

Форзиции и магнолии – это те редкие примеры, когда обиходное название является, по сути, латинским названием рода. Форзиция – небольшой род, насчитывающий около десятка видов, большинство из которых произрастают в Восточной Азии. Род магнолия отличается бóльшим разнообразием: в нем около 200 видов из Восточной Азии и Нового Света. Представителей обоих родов выращивают в садах в умеренных широтах по всему миру, и эти цветущие деревья и кустарники узнает каждый. А вот что далеко не каждый может различить, так это имена людей, скрывающиеся в этих названиях. Если хорошо подумать, я мог бы догадаться, что слово «форзиция» чем-то похоже на фамилию Форсайт, но не более того. Об этимологии названия «магнолия» я не имел ни малейшего представления, но, как выяснилось, действительно существовал человек по фамилии Маньоль (Magnol). Как и следовало ожидать, за каждым названием скрывается своя история.

Название «форзиция» было дано этому растению в 1804 г. Мартином Валем, норвежским ботаником, который учился у Линнея и опубликовал несколько каталогов названий растений. Именно в то время растение, сегодня известное как форзиция, привлекло внимание европейских ботаников. Другой ученик Линнея, Карл Петер Тунберг, дал этому японскому виду название Syringa suspense. Таким образом, оно попало бы в род сирень (Syringa), но Валь резонно предположил, что это неверно, и придумал новое родовое название – Forsythia.

Хотя он нигде об этом не говорит прямо, можно с уверенностью предположить, что Валь таким образом отдал дань уважения Уильяму Форсайту, шотландскому ботанику и садоводу. Форсайт был одним из основателей Королевского садоводческого общества, управляющим двумя королевскими садами (в Кенсингтонском и Сент-Джеймсском дворцах) и широко известным специалистом по болезням и повреждениям деревьев. Кроме того, когда Валь опубликовал свое название, Форсайт считался среди ботаников весьма противоречивой фигурой. Он изобрел состав, названный им «замазкой», – смесь золы, навоза, мочи, мыльной пены и других неприятных ингредиентов, которые, как он утверждал, можно было наносить на поврежденное дерево, чтобы исправить дефекты древесины. Это было важно, потому что британский флот отчаянно нуждался в дубовых досках для военных кораблей, чтобы сражаться во французских революционных и Наполеоновских войнах. Форсайт получил от британского правительства субсидию в размере 1500 фунтов стерлингов – около 130 000 фунтов стерлингов в сегодняшней валюте – для продолжения работ над замазкой. Эта довольно щедрая награда сделала Форсайта предметом насмешек со стороны соперников-ботаников и вызвала бурю споров, пари, оскорблений и обид с обеих сторон. Назвав форзицию в честь Форсайта, Валь, по сути, выбрал сторону в споре, объявив, что он за обмазывание деревьев навозом. Только после смерти Форсайта и появления названия «форзиция» садоводческое сообщество пришло к единому мнению: замазка Форсайта – бесполезна, а форзиция, она же форсайтия, – прекрасна.

История магнолии совсем иная. Название этому растению в 1703 г. дал Шарль Плюмье, французский ботаник, участвовавший в трех ботанических экспедициях во французские владения в Вест-Индии. Его магнолия была родом с острова Мартиника. Полное название звучит как Magnolia amplissimo flore albo, fructu caeruleo, или «Магнолия с большими белыми цветами и синими плодами» (Плюмье работал до изобретения Линнеем биноминальной системы; сегодня этот вид известен под более кратким названием Magnolia dodecapetala). Описание вида включало в себя многословное посвящение, которое начиналось с отсылки к «прославленному Пьеру Маньолю, советнику короля, профессору Академии врачей и профессору Ботанического сада в Монпелье»[6]. В этом Пьер Маньоль был очень похож на Форсайта: высокопоставленный сотрудник ботанического учреждения, занимающий высокое положение в обществе благодаря должности при дворе. Но представленная в таком свете история Маньоля вводит в заблуждение: его реальная жизнь куда интереснее и перекликается с современностью.

Пьер Маньоль родился в 1638 г. в Монпелье, на юге Франции. Во Франции эпохи Ренессанса Монпелье был крупным центром торговли и образования, где находилась знаменитая медицинская школа. Там же располагался первый во Франции ботанический сад – Королевский ботанический сад Монпелье, где изучали медицину и фармакологию (в XVI–XVII вв. ботаника и медицина были настолько тесно переплетены, что, по сути, представляли собой один предмет). Поэтому Монпелье оказался идеальным местом для Маньоля, чьи интересы были связаны с ботаникой и медициной, и к 1659 г. он завершил там медицинское образование. Однако он не занимался врачебной практикой, а предпочитал бродить по сельской местности, изучая и собирая растения; его первая крупная публикация была посвящена флоре окрестностей Монпелье. В 1668 г. в университете освободились места на двух кафедрах, и в качестве претендентов на эти должности рассматривали Маньоля и еще четырех других ботаников. У Маньоля была выдающаяся репутация, он превзошел других кандидатов на экзамене, и его имя было представлено королю для высочайшего назначения. Однако его кандидатуру отвергли – не потому, что король считал Маньоля плохим ботаником, а потому, что Маньоль был протестантом – принадлежал к гугенотскому меньшинству.

Еще до рождения Маньоля Франция сильно пострадала от религиозных войн между католиками и протестантами, которые закончились в 1598 г., когда король Генрих IV издал Нантский эдикт. Этот эдикт предоставил французским протестантам гражданские права, в том числе право занимать должности в государственных учреждениях, например на университетских кафедрах, к чему и стремился Маньоль. Однако то, что написано в законе, не всегда соблюдается на практике, и в конце XVII в. французские протестанты сильно страдали от дискриминации, как неофициальной, так и официальной. Король Людовик XIV (внук Генриха) был особенно враждебно настроен по отношению к протестантам: помимо прочего, он отказывал им в официальных назначениях и даже расквартировывал в их домах королевских драгун, которые вели себя весьма грубо. Отказ назначить Маньоля на эту должность был всего лишь еще одним свидетельством того, что король ни во что не ставил Нантский эдикт. В 1685 г. Людовик его просто отменил, оставив протестантам вроде Маньоля три варианта: жить, постоянно подвергаясь притеснениям, покинуть Францию или принять католическую веру. Сотни тысяч людей покинули страну, Маньоль же хоть и неохотно, но перешел в католичество. Поэтому в 1687 г. он наконец получил официальное назначение, став демонстратором растений и преподавателем ботаники на медицинском факультете. Впрочем, эта должность в университете отнюдь не была руководящей, – скорее всего, его приверженность к католической религии все еще не вызывала достаточно доверия для того, чтобы Маньоль мог занять более престижное место. В конце концов в 1694 г., когда ему было уже 56 лет, он получил назначение в Королевский сад в Монпелье и стал профессором медицины и директором ботанического сада. Больше трех десятилетий ему отказывали в подобных должностях, несмотря на репутацию одного из самых способных ботаников Франции.

Самый значительный вклад, который Маньоль внес в ботанику, – его труд «Prodromus», опубликованный в 1689 г. В нем он перечислил все известные на тот момент растения мира и представил их общую классификацию. Таким образом, он предпринял первую в истории попытку систематизировать растения, объединив их в семейства (аналогично уже принятой практике для животных). В предыдущих трудах, посвященных растениям, их чаще всего просто перечисляли в алфавитном порядке, а Маньоль, разделив их на семейства, попытался выявить естественные группы растений со сходными признаками. В последующие столетия появится множество конкурирующих систем классификации. Система Маньоля была не только первой, но и одной из лучших ранних попыток. Дело в том, что он устоял перед искушением отдать приоритет одной категории признаков (как через 50 лет сделал Линней, построив систему целиком на подсчете частей цветка). Маньоль, напротив, писал, что «многие растения проявляют определенное сходство и сродство, основанное не на частях, взятых по отдельности, а на общей композиции, которая явно видна разуму, но не может быть выражена словами»[7]. Это осознание привело нас к современному пониманию взаимосвязей между видами растений: например, петунии, помидоры и картофель относятся к семейству пасленовых, нарциссы и чеснок – к семейству амариллисовых, розы, малина и яблоня – розоцветных. Конечно же, это удобно для классификации и изучения разнообразия растений, к чему и стремился Маньоль, но в конечном счете его система семейств имеет и более важное значение. Маньоль не знал (а если бы и догадывался, его религиозные воззрения, возможно, не дали бы ему принять это знание), что его система классификации растений стала одним из первых шагов к пониманию того, что все растения и вообще все живое на Земле имеет общее эволюционное происхождение и общую историю. Именно благодаря общему происхождению их можно сгруппировать так, как это сделал он: нарциссы можно объединить с чесноком, потому что у них есть общие признаки, а общие признаки у них есть потому, что они эволюционно близкие родственники. Это основа всей современной биологии, и каждую весну цветение магнолии чествует Маньоля – сегодня его помнят немногие, но его вклад в науку от этого не становится менее значительным.

В какой степени работу Маньоля ограничила религиозная дискриминация, с которой он столкнулся? Трудно сказать. Даже не имея официальной должности, он сумел создать себе солидную репутацию: к нему с визитом приезжал великий английский ботаник Джон Рэй, а Карл Линней высоко отзывался о его обзоре флоры Монпелье. Вероятно, ему помогало то, что он происходил из богатой семьи аптекарей и потому имел возможность заниматься ботаникой, даже когда ему отказывали в назначении на престижные должности. Но насколько больше он мог бы сделать, будь все иначе? А сколько других протестантов, не из таких богатых семей, оказались не у дел? Это может послужить для нас уроком, который важно помнить и сегодня. Вся ирония состоит в том, что Маньоль в конце концов стал преподавать медицину именно в Монпелье. Медицина эпохи Ренессанса, и особенно учебная программа университета в Монпелье, основывалась на огромном массиве знаний, полученных арабскими врачами и учеными. Пока Европа переживала темные века, в исламском мире наука вообще и медицина в частности процветали уже много столетий. Очевидный вывод – что вклад в научный прогресс человечества не зависит от национальности, расы и религии – во Франции XVII в. так и не был сделан. Не все понимают это и сегодня. Многое предпринимается для того, чтобы наука и другие сферы деятельности стали более доступны для женщин, для людей разных рас и сексуальных ориентаций; однако сделанного явно недостаточно. Ксенофобия и нетерпимость по-прежнему живут, здравствуют и в чем-то даже процветают, поскольку политика многих стран склоняется к демагогии правого толка. И, может быть, в этой связи было бы полезно увидеть в цветущей магнолии как напоминание о прошлом, со всей его нетерпимостью, так и надежду на будущее – без дискриминации и предрассудков.

Итак, у форзиции и магнолии есть о чем нам рассказать. Конечно, их рассказы связаны с ботаникой, но также и с историей, людьми, конфликтами и (по крайней мере, в случае Маньоля) достижениями наперекор судьбе. Сегодня мало кто знаком с историями Форсайта и Маньоля, но латинские названия играют роль своеобразных маркеров, чтобы те, кто не лишен любознательности и любит подобные истории, знали, где их искать. И во всем многообразии жизни тысячи других названий служат той же цели.

4

Вошь Гэри Ларсона

Некоторые земные создания величественны, например калифорнийские секвойи или белоголовый орлан. Другие фантастически красивы, например райские птицы или орхидея Венерин башмачок. Третьи, например большая белая акула, внушают ужас. Четвертые, вроде белого медведя, соединяют в себе все сразу. Несомненно, когда в твою честь называют такое существо – это радует и льстит.

В честь Гэри Ларсона назвали вошь.

Гэри Ларсон – художник, автор культовой серии карикатур «Дальняя сторона» (The Far Side), которая печаталась в газетах с 1980 по 1995 г. На самом деле притягательность «Дальней стороны» невозможно объяснить тем, кто никогда ее не видел, – она и правда «странноватая», и это еще мягко сказано, – но на рисунках то и дело появлялись природа и ученые, которые ее изучают. Там были карикатуры о званых обедах, устраиваемых слизнями, о пауках, плетущих паутину на детских горках («если сработает, будем есть как короли»), о дикобразах с панковскими прическами и о съездах амеб с крошечными бейджиками. Карикатуры Ларсона часто были абсурдными, но абсурдность происходила от восхищения причудами природы – как раз эти причуды и привлекают к исследованиям многих биологов. В результате биологи полюбили «Дальнюю сторону», и ксерокопии этих карикатур до сих пор украшают двери лабораторий в университетах, музеях и исследовательских институтах по всему миру. Рано или поздно кто-нибудь должен был назвать новый вид в честь Ларсона. Первым это сделал Дейл Клейтон – энтомолог, который изучал вшей, питающихся перьями птиц.

Мы все знакомы (некоторые даже слишком хорошо) с вшами, которые паразитируют на людях. Нам угрожают три вида: головная вошь, платяная вошь и лобковая вошь. Но это лишь вершина айсберга. Во всем мире известно около 5000 видов вшей, и, вероятно, еще тысячи видов будут открыты и описаны. Считается, что их так много потому, что обычно они строго придерживаются определенной диеты: человеческая головная вошь не переселится на макаку-резуса, а вошь с резуса не станет пробовать человеческую кровь, чтобы расширить свой кругозор. Из-за такой привередливости появилось множество разновидностей вшей, привязанных к определенным хозяевам, в том числе несколько различных линий, которые питаются птичьими перьями. Для нас все перья похожи друг на друга; а вот многие перьевые вши специализируются на одном-единственном виде (или нескольких близких видах) птиц.

Дейл Клейтон в магистерской диссертации рассмотрел род вшей, Strigiphilus, специализирующихся на совиных перьях (логично, что название рода по-латыни означает «любитель сов»). В статье, опубликованной в 1990 г., Клейтон описал три новых вида Strigiphilus: один он назвал в честь своего научного руководителя (Strigiphilus schemskei), другой в честь коллеги-ученого (Strigiphilus petersoni) и третий в честь Ларсона (Strigiphilus garylarsoni). Клейтон был (и до сих пор остается) поклонником «Дальней стороны» и говорит, что признателен Ларсону за две вещи: во-первых, за прозорливое понимание принципов природы и, во-вторых, за ту роль, которую «Дальняя сторона» сыграла в пробуждении у многих людей интереса к природе, потому что «юмор – лучший учитель»[8].

S. garylarsoni – крошечное насекомое, не более 2 мм длиной, которое паразитирует только на маленькой африканской сове (южной белолицей совке). От близких родственников его отличают мелкие признаки, которые важны разве что для специалистов по систематике вшей и для самих вшей: длина волосков на голове и форма одного элемента гениталий у самцов. Эта вошь неярко окрашена, не щеголяет изящным сложением, не поет красивых песен, и на ней не держится вся экосистема. Но Клейтон назвал ее в честь Гэри Ларсона, написав в посвящении: «…в благодарность за уникальный свет, который он пролил на природу и происходящие в ней процессы»[9].

[4] Aggravation (англ.) – огорчение, ухудшение; название бразильского водного жука Ytu brutus ассоциируется с последними словами Юлия Цезаря: «Et tu, Brute?» (буквальный перевод: «И ты, Брут?»). – Прим. ред.

[5] Стивен Колберт (Stephen Colbert) – американский комик, телеведущий, актер и писатель (род. 1964). – Прим. ред.

[6] Plumier 1703.

[7] Magnol 1689, перев. по: Stearn 1961.

[8] Д. Клейтон, беседа с С. Хёрдом по скайпу, 18 мая 2017 г.

[9] Clayton 1990:260.