— А ну, как тебя шведы в плен возьмут, что тогда, Фельтен?..
— Я слушаю вас, ваше величество…
— Ага, скажут, царский повар! Да и повесят за. ноги…
— Ну и повесят, я свой долг знаю…
Он накрыл чистым полотенцем шатающийся дощатый столик. Поставил глиняную сулею с перцовкой, тоненькими ломтями нарезал черный черствый хлеб. Петр, слабо попыхивая трубкой, посматривал, как ловко, мягко, споро двигался Фельтен — в валенках, в ватной куртке, подпоясанный фартуком.
— Я тебе про шведов не шучу… Хозяйство свое ты прибрал бы.
Фельтен искоса взглянул — понял: не шутит. Подал с жару сковородку с яичницей, налил из сулеи в оловянный стаканчик.
— Пожалуйте к столу, ваше величество…
Домишко весь сотрясся от ветра. Заколебалась свеча. С улицы шумно вошел Меньшиков:
— Ну и погода…
Морщась, развязывал узел на шарфе. У шестка над лучинками стал греть руки.
— Сейчас прибудет…
— Трезвый? — спросил Петр.
— Спал. Я его — недолго — с кровати…
Алексашка сел напротив. Попробовал — крепко ли стоит стол. Налил, выпил, замотал башкой. Некоторое время ели молча. Петр — негромко:
— Поздно… Больше ничего не поправишь…
Алексашка — с трудом глотая:
— Если он в ста верстах, да Шереметьев его не задержит, — послезавтра он — здесь… Выйти в чистое поле, — неужто не одолеем конницей-то? (Расстегнул воротник, обернулся к Фельтену.) Щец у тебя не осталось? (Налил вторую чарку.) У него всей силы тысяч десять только, — пленные на евангелии клянутся… Неужто уж мы такие сиволапые?.. Обидно…
— Обидно, — повторил Петр. — В два дня людям ума не прибавишь… Учинится под Нарвой нехорошо — будем задерживать его в Пскове и в Новгороде…
— Мин херц, грешно и думать об этом…
— Ладно, ладно…
Замолчали. Фельтен, присев, дул в угли, — грел пиво в медном котелке.
Под Нарвой было нехорошо. Две недели бомбардировали, взрывали мины, подходили апрошами, — стен так и не проломили и города не подожгли. На штурм генералы не решились. Из ста тридцати орудий разорвало и попортило половину. Вчера стали подсчитывать — пороху и бомб в погребах осталось на день такой стрельбы, а пороховые обозы все еще тащились где-то под Новгородом.
Шведская армия скорыми маршами подходила по ревельской дороге и сейчас, может быть, уже билась в пигаиокских теснинах с Шереметьевым. Русские оказывались как в клещах, — между артиллерией крепости и подступающим Карлом…
— Нашумели много… Это можем, — Петр бросил ложку. — Воевать еще не научились. Не с того конца взялись… Никуда это дело еще не годится. Чтоб здесь пушка выстрелила, ее надо в Москве зарядить… Понял?
Алексашка сказал:
— Сейчас еду, — в первой роте у костра солдаты разговаривают. Шведов ждут — весь лагерь гудит. Честят генералов, — ну-ну… Один — слышу: «Прапорщику, говорит, первую пулю…»
— Генералы! (У Петра замерцали глаза.) С хоругвями по стенам ходить! Воеводы… Старые дрожжи…
Тогда Алексашка сказал осторожно, — запустил глазом:
— Петр Алексеевич… Отдай войско мне на эти три дня… Ей-ей. А?