Каракалла. Иисус Навин: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Александр тоже похвалился старику, что он сделался добрым «другом цезаря», и теперь раб подумал о Феокрите, Пандионе и других любимцах, про которых он слышал, и потому уверял Мелиссу, что когда ее отец будет выпущен на свободу, то Каракалла возведет его в звание всадника, подарит ему поместья, а может быть, и один из императорских дворцов в Брухиуме. Он, Аргутис, хотел бы стать тогда главным управляющим, чтобы доказать, что умеет делать кое–что поважнее, чем держать в порядке мастерскую и сад, колоть дрова и дешево покупать провизию на рынке.

Мелисса засмеялась, сказав, что ему будет нисколько не хуже, если только исполнится единственное желание ее сердца – сделаться женою Диодора, а Аргутис уверял, что будет доволен, если она просто дозволит ему оставаться при ней.

Но она слушала только наполовину его слова и отвечала рассеянно. Вздыхая, она представляла себе, как покажет императору, на котором уже испробовала свою силу, что она перестала трепетать перед ним.

Таким образом они дошли до дома Селевка.

Теперь он служил квартирой для массы постояльцев.

В зале с колоннами, рядом с входом, сидели бородатые воины, на скамьях и на полу, целыми группами, они, громко крича, распевая песни, пили вино и со смехом и бранью бросали кости на драгоценные мозаичные картины пола.

В великолепном садике имплювиума беспорядочная толпа окружала, болтая и пируя, огонь, разложенный на выхоленной бархатистой лужайке. Дюжина офицеров разлеглась на подушках в одной из колоннад и смотрела, не сдерживая дикого поведения подчиненных, на танцы девушки–египтянки, приглашенной в дом невольного их амфитриона. Хотя слуга провожал закутанную девушку, она не избегла грязных слов и дерзких взглядов. И даже один молодой нахальный преторианец уже протянул руку к ее покрывалу, когда более пожилой офицер остановил его.

Помещение Вереники оставалось покамест неприкосновенным; префект преторианцев Макрин, познакомившийся с нею через ее зятя, сенатора Церана, принял меры к ограждению женской половины дома от посягательства квартирмейстеров личной охраны цезаря.

Прерывисто дыша, с сильно раскрасневшимися щеками, Мелисса наконец добралась до комнаты жены Селевка.

В голосе матроны слышалась едкая горечь, когда она приветствовала свою юную гостью восклицанием:

– Ты точно убежала, точно укрываешься от преследования. И находишь мой дом в таком виде! Или, – и здесь ее большие глаза как–то особенно ярко засверкали, – борзая собака гонится по пятам за добычей? Мой корабль готов.

Когда Мелисса ответила отрицательно и передала, что с нею случилось, Вереника воскликнула:

– Тебе известно, что пантера лежит смирно и группируется, прежде чем сделать прыжок. Это ты можешь увидеть завтра в цирке. Там будет устроено представление для императора, такое, которого не предлагали даже Нерону. Моему мужу приходится принять на себя львиную долю расходов, и он только и помышляет об одном этом. Он из–за этих хлопот позабыл даже о своей единственной умершей дочери. И все это ради увеселения того человека, который нас оскорбил, ограбил, унизил; так как теперь мужчины целуют и руки, которые наносят оскорбления, то нам, женщинам, следует оказывать противодействие. Ты должна бежать, Мелисса! Теперь гавань заперта, но завтра утром она будет открыта, и если в течение дня твои домашние получат свободу, тогда бегите все! Или же ты еще ожидаешь чего–нибудь хорошего от тирана, сделавшего этот дом таким, какой он теперь?

– Я узнала его, – отвечала Мелисса, – и не жду от него ничего, кроме самого худшего.

Вереника радостно схватила руку девушки, но была прервана служанкою Иоанной, которая доложила ей о приходе знатного римского офицера, трибуна, который желал говорить с хозяйкою дома.

Когда Вереника отказалась принять его, служанка стала уверять, что он очень молод и в приличных, скромных выражениях высказал желание обратиться к госпоже с весьма настоятельною просьбою.

Тогда матрона приказала впустить незнакомца, и Мелисса поспешно исполнила приказание удалиться в соседнюю комнату.

Только полуспущенная занавесь отделяла ее от того помещения, в котором Вереника принимала воина, и, даже не желая подслушивать, она могла следить за громким разговором, вдвойне заинтересовавшим ее, как только она узнала голос говорившего.

Вежливо взволнованным тоном молодой трибун просил хозяйку дома указать ему комнату для его тяжело раненного брата. Страдальца трясет сильная лихорадка, и, по уверению врача, шум и стук экипажей на улице, куда выходят окна комнаты, занимаемой больным, так же как и постоянное хождение воинов взад и вперед, могут оказаться опасными для его жизни.

Ему сказали, что к помещению хозяйки дома принадлежит целый ряд комнат, окнами выходящих в имплювиум, и поэтому он просит ее уступить одну из них для раненого. Если у нее самой есть дети или брат, то она извинит смелость его просьбы.

До тех пор она слушала молча; теперь же внезапно подняла вверх голову и смерила стройную фигуру просителя мрачно горящими глазами. Затем она возразила полуиронически–полугневно, глядя на красивое молодое лицо:

– О да, я знаю, что значит видеть страждущим дорогое сердцу существо. У меня было единственное дитя, блаженство моей души. Смерть… вырвала его у меня, а несколько дней спустя господин, которому ты служишь, приказал нам устроить для него пиршество. Вероятно, ему показалось новым и приятным пировать в доме, где господствовала печаль. В последнюю минуту, когда все гости уже были в сборе, он приказал передать, что сам не явится к нам; но его друзья хохотали и бесновались, как только возможно… То–то было веселье! Они, наверное, хвалят наших поваров и наши вина. В настоящую минуту – мы умеем ценить также и эту честь – он дозволил своим преторианцам превратить этот почтенный дом печали в харчевню, в кабак, в котором поют и пляшут все, призываемые с улицы. Положение, которое ты занимаешь, будучи столь юным, указываешь на твое происхождение из хорошей семьи, и поэтому ты можешь представить себе, как высоко мы ценим ту честь, что твои люди топчут, портят, уничтожают лагерным огнем то, что с помощью многолетней работы и попечения сделало наш садик имплювиума утехою для глаз. А между тем Макрин, ваш начальник, обещал мне оставить нетронутыми комнаты женской половины дома. Ни одна нога преторианца, простого или начальника, – тут она возвысила голос, – не имеет права переступить его порога. Вот его подпись. Именем императора префект приложил внизу печать.

– Мне известно это приказание, благородная госпожа, – прервал ее трибун, – и я последний стал бы действовать ему наперекор. Да ведь я и не заявляю никакого требования, я только обращаюсь со смиренною просьбою к сердцу женщины, матери.

– Мать, – иронически перебила его Вереника, – и притом та, душу которой твой господин изрезал ножами, женщина, собственный очаг которой опозорен и сделан ей ненавистным! Я достаточно насладилась почестями и теперь строго настаиваю на своем праве.

– Выслушай только еще вот что! – вскричал встревоженный юноша; но Вереника уже повернулась к нему спиною и, выпрямившись, гордо, быстрыми шагами направилась в соседнюю комнату к Мелиссе.

Тяжело дыша, точно ошеломленный ударом, трибун остался на пороге, где перед ним исчезла страшная женщина, и, стараясь собраться с духом, откинул свои волосы со лба, но едва только Вереника вступила в другую комнату, как Мелисса шепнула ей:

– Раненый – тот самый несчастный Аврелий, которому Каракалла из–за меня изуродовал лицо.

Глаза матроны внезапно засветились и засверкали каким–то странным блеском, от которого у девушки пробежал мороз по коже. Но она не успела задать себе вопрос, что именно так особенно взволновало Веренику: сильная правая рука величественной женщины неожиданно схватила девушку и, повелительно крикнув ей: «Иди за мной!», она потащила Мелиссу в комнату, из которой только что вышла, и позвала назад трибуна, рука которого уже коснулась дверного замка.

Удивленный и испуганный, юноша остановился, увидав Мелиссу; но Вереника проговорила спокойно:

– Так как теперь мне известна честь, которую ваш повелитель за верную службу оказывает также и вам, то пусть несчастный, которого ты называешь братом, будет желанным для меня гостем в этих покоях. Он мой товарищ по страданиям. Мы выберем ему хорошо проветренную и спокойную комнату. Не будет недостатка в самом тщательном уходе за ним и даже решительно ни в чем, что только могла бы доставить родная мать. Но я требую двух вещей: во–первых, чтобы ты не пускал сюда никого из своих товарищей по оружию и никакого мужчины, кто бы он ни был, кроме врача, которого я вам пришлю. Затем, ты не должен сообщать даже задушевному своему другу, кого ты, кроме меня, еще видел здесь.