Русские: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Русские проявляют ко всем этим явлениям удивительное равнодушие и к хождению за покупками относятся, как к своего рода физической и психологической борьбе, примерно так же, как жители Нью-Йорка собираются с силами, готовясь к штурму подземки в часы пик. Люди врываются в магазины, толкают друг друга с мрачным, агрессивным выражением лица и не утруждают себя тем, чтобы поблагодарить человека, придержавшего за собой дверь или пропустившего их вперед. Москвичи, эти ожесточившиеся горожане, считаются особенно грубыми. Время от времени какой-нибудь фельетонист принимается их укорять в печати за дурные манеры. При этом русские, проявляющие чудесную теплоту в частной жизни, нередко удивляются тому, что иностранцы находят их суровыми и неулыбчивыми в общественных местах. «Вы должны понять, — сказал мне любезный седовласый литературный критик, — что сколько мы себя помним, ходить за покупками было все равно, что отправляться в бой. Жизнь — это борьба. Очень важно, какое место вы занимаете в очереди. Это восходит еще к годам войны, когда мальчик, не вставший достаточно рано, чтобы занять место в начале очереди, возвращался домой без хлеба. Конечно, теперь дела обстоят лучше, но люди до сих пор ощущают отголоски этой напряженности, когда приходят в магазин».

Усталость, связанная не только с покупками, но и с работой, режимом питания и житейскими передрягами, сказывается — люди раньше стареют. Я заметил, что люди старше 30 лет часто ошибаются, определяя возраст друг друга: русские, как правило, дают американцам лет на 8 — 10 меньше, а американцы русским — на 8 — 10 больше, чем на самом деле. Вечные страдания потребителей имеют, однако, и положительный результат — любая удачная покупка доставляет огромную радость и составляет предмет гордости.

Русские — меньшие материалисты, чем американцы, но они испытывают особое чувство удовлетворения и радостное ощущение достигнутой цели по поводу сравнительно простых вещей в значительно большей степени, чем люди на Западе, для которых покупки не связаны с такими трудностями. «В Америке, если ваша жена купила себе красивое новое платье, и я замечу это, я скажу: «О, да, очень мило», и это все, — говорила знакомая журналистка, повидавшая Америку и встречавшаяся с американцами. — В Москве же, если я достану туфли, которые мне нравятся, — это настоящий успех, подвиг, великое дело. Это значит, что мне удалось решить трудную задачу, действуя сложными путями — может быть, через какого-нибудь знакомого, или найдя продавца, которому можно было всучить взятку, или исходив множество магазинов и простояв долгие часы в очереди. Обратите внимание на то, как я это формулирую — я не говорю просто: «Я купила туфли», я говорю: «достала туфли». Поэтому, когда я приобретаю туфли, которые мне нравятся, я очень ими горжусь. И мои подруги говорят мне: «О! у вас новые туфли? Скажите, где вы их достали?» И это не праздный вежливый вопрос, это серьезный, настоящий вопрос, потому, что они думают: «Может быть, она и мне поможет достать такие». Американке этого просто не понять. Верно?» Да, она была права: я видел полные победоносного возбуждения взгляды женщин, целую вечность простоявших в очереди и вернувшихся домой с хорошим шиньоном или с югославским свитером. Вид этих женщин радует глаз.

Для большинства русских существуют и такие стороны экономической жизни, которые компенсируют явные недостатки их потребительской системы и заставляют людей предпочесть свой социализм более свободному, но менее надежному образу жизни на Западе. Западные экономические кризисы 70-х годов привели к тому, что в последнее время некоторые русские стали больше верить в свою систему при всех ее недостатках. Инфляция, исчисляемая двузначными числами, безработица, высокая стоимость жилья, медицинской помощи и высшего образования в Америке — все это пугает русских. Для многих выгоды, связанные с дешевизной жилья, бесплатное медицинское обслуживание, субсидируемое высшее образование, а более всего гарантированная работа, т. е. уверенность в завтрашнем дне, — все это перевешивает недостатки в торговле.

Помнится, как однажды вечером мы ужинали у одного специалиста по охране природы, большого любителя рассказов О’Генри. Хозяин играл на гитаре для Энн и меня печальные волжские песни, а потом мы заговорили на экономические темы. «Мы знаем, что жизнь здесь не так хороша, как в Америке, что ваши лучшие рабочие зарабатывают втрое или вчетверо больше наших, что ваши квартиры и дома больше наших, — сказал он, — но здесь нам не приходится откладывать деньги на случай безработицы. Я приношу домой свою получку, отдаю ее Любе, а она ведет хозяйство. О чем мне беспокоиться? Денег хватает. Вы зарабатываете намного больше меня, но вам надо откладывать, нужно иметь сбережения, потому что в любой момент вы можете оказаться без работы и вам необходимо позаботиться о том, что будет на старости лет. Мне нет. Мне не о чем беспокоиться. У меня есть специальность. Я могу уйти из своего института и найти другую работу по специальности и буду зарабатывать столько же (220 рублей в месяц) без всяких проблем. Я могу рассчитывать на свои 220 рублей — в этом вся разница, мне нечего беспокоиться о будущем, не то, что вам». Такие высказывания изо дня в день повторяются и в печати: советские граждане говорят это практически каждый раз, когда встречаются с иностранцами, особенно с американцами. Кое в чем это мнение обоснованно, особенно в отношении безработицы.

Советские статистические данные по социальному обеспечению звучат всегда весьма внушительно, хотя факты, которые за ними скрываются, часто оказываются значительно менее впечатляющими. Так, например, советские государственные чиновники любят громогласно заявлять о том, что ежегодно в СССР выплачивается пенсий на сумму около 20 млрд. рублей. Но когда вы узнаете, что эта сумма распределяется между 41,5 млн. пенсионеров, то окажется, что в среднем каждый из них получает по 40 рублей в месяц (53 доллара), что ниже неофициально подсчитанного порога нищеты. На деле многие бабушки и дедушки не знают нужды только потому, что живут вместе со своими взрослыми детьми, а иногда после наступления пенсионного возраста продолжают работать в качестве низкооплачиваемых вахтеров, уборщиц, лифтеров, гардеробщиков, домработниц, причем правительство поощряет такую практику. Но ведь это, в конце концов, не называется «уйти на пенсию».

Подобным же образом советская экономика избежала ползучей инфляции, переживаемой западной экономикой в последние годы. Однако она защищена от инфляции далеко не так надежно, как провозглашают официальные органы. Верно, что государство субсидирует транспорт: проезд в метро и сейчас стоит 5 копеек (около 6,5 центов), т. е. столько же, сколько и 20 лет тому назад. Плата за жилье, которое является государственной собственностью, очень невелика и практически неизменна — от 6 до 8 рублей (8—11 долларов) в месяц за две комнаты, кухоньку и ванную. Сегодня, как и десять лет тому назад, пол-литра обычного молока стоит 16 копеек (около 35 центов за кварту). В государственных магазинах цена на картофель до сих пор составляет 10 копеек за килограмм (около 6 центов за фунт). Номинально высшая цена на говядину в этих магазинах тоже не изменилась — 2 рубля за килограмм (1,20 долларов за фунт). Транспорт дешев: за поездку на поезде или самолете на расстояние около 1500 км русские платят только 50–60 рублей (66–80 долларов). В гостиницах в одну комнату помещают обычно двух или более человек — цена одного места (койки) 1 или 2 рубля за ночь. Великим благом по-прежнему являются льготные путевки стоимостью 120 рублей (160 долларов) на 26 дней; эта сумма включает плату за комнату и питание в скромном доме отдыха. Пребывание детей в пионерских лагерях стоит 9—15 рублей (12–20 долларов) за три с половиной недели. Правда, получить место в гостинице, билет на поезд, путевку в дом отдыха или в лагерь не так уж просто.

В последние недели моего пребывания в Москве, в конце 1974 г., я слышал, как рядовые советские граждане в узком кругу посмеивались над официальными заявлениями о том, что индекс розничных цен понизился с 1970 г. на 03 %. Женщина средних лет утверждала, что то, что можно было купить на 5 рублей несколько лет тому назад, стоит теперь 7 рублей. Одна женщина-лингвист считает, что сейчас прокормить и одеть ее семью из четырех человек, включая двух подрастающих мальчиков, стоит вдвое дороже, чем в 1970 г. По более скромным оценкам одного врача, подорожание составило 20 %. Некоторые западные экономисты предполагают, что скрытая инфляция в Советском Союзе составляет около 5 % в год[13].

В редких случаях цены повышались официально. В 1973 г. сразу на 100 % были повышены цены на такие предметы роскоши, как икра, семга, меха и ювелирные изделия, в то время как цены на некоторые марки телевизоров и радиоприемников понизились примерно на 20 %. Однако наиболее распространенным приемом повышения стоимости товаров является замена старых артикулов новыми, под которыми, скрываются товары, как правило, того же или почти того же качества, что и прежние, но стоящие дороже: при атом более дешевые изделия снимаются с продажи. Другой вид инфляции является результатом дефицита, вынуждающего население покупать продукты питания на свободном рынке, где цены на мясо и овощи сильно поднялись. В 1970 г. произошло скрытое повышение цены на водку — эту универсальную в России валюту. Знаменитые старые марки водки, например. «Столичная», продававшаяся по 2,87 рубля за пол-литра, просто-напросто исчезли из продажи (они пошли на экспорт), а вместо них появилась новая, более грубая, называемая просто «Водка», стоимостью 3, 62 рубля. В 1974 г. старую машину «Жигули-1» (советский вариант «Фиата-124») стали постепенно вытеснять «Жигули-3» («Фиат-125») — машина чуть более мощная, с несколько более привлекательной внутренней отделкой, зажиганием сигнальной лампочки при открывании дверцы и большим количеством хромированных деталей, а также с несколькими другими незначительными изменениями. Но цена выросла настолько, что и американские, и итальянские автомобильные фирмы могли бы только позавидовать: старая машина стоила 7333 доллара, а новая 10 тыс. долларов — повышение на 36 % одним махом! При помощи подобных трюков повышаются цены и на товары первой необходимости, начиная от чулок и кончая теплыми куртками для детей или продуктами питания. Одна домашняя хозяйка рассказала: «Более дешевые сорта цыплят исчезли с прилавков. Теперь в продаже лучшие сорта — по 2.65 рубля за килограмм (1,59 доллара за фунт) или импортные — венгерские либо датские, которые стоят дороже. А если вы уж решили швыряться деньгами, то можете купить разделанного цыпленка по 3,40 рубля за килограмм (2,04 доллара за фунт). Так протекает инфляция у нас. Самых дешевых сортов вы не найдете, средние — редки, и вам предлагаются самые дорогие. Таким образом, стоимость жизни повышается даже без изменения цен».

Один из жизненно важных секторов, свободных от инфляции, — это медицинское обслуживание. Советская система очень гордится отсутствием огромных счетов за медицинскую помощь, особенно при том, что в США стоимость медицинского обслуживания неудержимо повышается. Лично мое знакомство с советской системой здравоохранения свелось к нескольким посещениям поликлиник, где в честь иностранных гостей был наведен особый блеск. Однажды наши дети пошли на медицинское обследование в поликлинику для дипломатов — здание блеклого бежевого цвета за тяжелыми чугунными воротами в центре Москвы. Люди приносят сюда свои «анализы» в баночках из-под кофе, бутылках из-под воды и всякой другой посуде, так как специальных емкостей для медицинских целей не предусмотрено; лаборатория бывает открыта только в течение одного часа в день. Чтобы пройти обследование, понадобилось несколько визитов. Но врачи, как правило, симпатичные женщины средних лет, производили впечатление знающих, и Энн поразило, насколько тщательно было проведено обследование.

Путешествуя по Средней Азии и по другим районам страны, я вынес впечатление, что общие достижения советского здравоохранения относятся к числу самых значительных побед советской системы за полстолетия, прошедших с тех пор, как Ленин заявил: «Либо вши победят социализм, либо социализм победит вшей». Стало значительно меньше эпидемий. Детская смертность снизилась до уровня, близкого к показателям 15 самых развитых стран. Средняя вероятная продолжительность жизни увеличилась до 70 лет. В 1970 г. Советский Союз имел самый высокий в мире показатель по числу врачей (23,8 врача на каждых 10 тыс. жителей, по сравнению с 15,8 в США); больничных коек здесь больше, чем в Америке (10,6 на тысячу человек против 8,2 в США, хотя одна из причин этого заключается в том, что в России кладут пациентов в больницу по поводу таких болезней, как, например, хронический алкоголизм, которые в Америке принято лечить амбулаторно). По оценке западных специалистов, кремлевское правительство расходует на нужды здравоохранения 5–6 % от валового национального дохода по сравнению с 7 % в США[14].

Советские руководители без устали говорят о том, что гарантия от финансовой катастрофы в связи с болезнью — это одно из наиболее значительных и популярных достижений советской системы. Некоторые русские рассказывали мне о своих знакомых, людях с очень скромными средствами и положением, пользовавшихся практически бесплатно медицинским обслуживанием (включавшим операцию и лечение в больницах и институтах, расположенных на большом расстоянии от места жительства этих людей), которое на Западе стоило бы чрезвычайно дорого. Тем не менее многие русские жаловались мне на то, что их система здравоохранения, как и прочие области обслуживания, далеко не совершенна из-за перегруженности врачей, нехватки лекарств, плохого медицинского оборудования и вообще низкого качества медицинского обслуживания. Они осуждали правительство главным образом за то, что оно платит врачам, как всему остальному медицинскому персоналу, низкую заработную плату. Врачи, большая часть которых — женщины, относятся к самым низкооплачиваемым слоям населения и зарабатывают по 100–130 рублей (133–173 доллара) в месяц, т. е. меньше заводских рабочих средней квалификации. Андрей Сахаров, физик-диссидент, оценивает качество медицинского обслуживания как «очень низкое», что и заставило его отправить свою жену для лечения глаз за границу. Президент Советской Академии Наук Мстислав Келдыш пользуется услугами американского специалиста по сердечным заболеваниям. Другой знаменитый ученый осторожно высказался так о советской системе здравоохранения: «Она — неоднородная. Некоторые врачи, некоторые больницы и клиники хороши. Другие плохи. И вы заранее не угадаете, какие из них окажутся хорошими, а какие — плохими. Я, конечно, говорю о Москве. В других местах дело обстоит хуже». Ученый-медик, который эмигрировал в Америку в 1974 г., а в прошлом работал в одном из ведущих московских медицинских институтов, хвалил советских врачей за то, что они «более человечны», чем стремящиеся к наживе американские частные врачи, и одобрял принцип государственного здравоохранения. «Но вы не можете себе представить, — сказал он, — как низок общий уровень медицинского обслуживания. В Рязани, например, где я вырос (а это город с 400-тысячным населением), врачи располагают очень плохим оборудованием. Нет самых простых вещей, в том числе лекарств. Квалификация врачей намного ниже, чем в Москве. Но хуже всего — это организация дела, и плохая работа среднего медперсонала. Инструменты стерилизуются чрезвычайно небрежно. После операций даже в нашем институте — одном из ведущих — было много случаев сепсиса, нагноения ран, инфекций и абсцессов. Сестры работают недостаточно чисто, делают много ошибок во время операций. Директор нашего института выходил из себя из-за того, что результаты его блестяще выполненных операций сводились потом на нет из-за внесения инфекций. Так бывало часто. Вы знаете, работа среднего медицинского персонала плохо оплачивается; на сестер нельзя положиться, они недостаточно квалифицированны. Однажды я был в Харькове, где мне пришлось оперироваться по поводу аппендицита в обычной районной больнице. Вы не можете себе представить, какая там была грязь. Простыни посерели от долгого употребления. Одежда персонала больницы не отличалась чистотой. И хотя ко мне относились с особым вниманием, как к работнику важного московского института, инфекцию все же внесли, как и многим другим. На моих глазах из-за этого после обычной операции по поводу аппендицита умер человек».

Когда в 70-е годы из СССР вместе с другими евреями эмигрировали и советские врачи, американские и израильские медики пытались помочь им освоить методы лечения, принятые вне СССР. Эти люди были поражены низкой, против ожидания, квалификацией советских врачей. «Различие огромное», — сказал мне один нью-йоркский специалист, работавший в области переподготовки советских врачей. Другой американский медик был крайне удивлен, узнав, что женщина-врач из ведущей ленинградской детской клиники не умеет пользоваться отоскопом (прибор для осмотра ушей); на вопрос о том, как же она определяла, есть ли у ребенка воспалительный процесс, она ответила: «Насучили потянуть за мочку уха; если ребенок кричит, значит имеется воспаление». С этой оценкой квалификации советских врачей американскими медиками согласился встретившийся мне на Кавказе гинеколог из ГДР, три года работавший в Ленинграде. Он сказал: «Советы превозносят свою систему здравоохранения, но я работал в их клиниках и на их скорой помощи: уход за больными плохой; лекарств мало и снабжение ими недостаточное. Не хватает самого необходимого медицинского оборудования. Конечно, у них есть научно-исследовательские институты или специальные больницы для важных шишек, вроде «кремлевки», которые, по-видимому, не уступают вашим американским больницам: они располагают хорошими специалистами и прекрасно снабжаются. Но мы, в Восточной Германии, отстаем от вас лет на 15 по общему уровню медицинского обслуживания, а русские отстают от нас. Правительство попросту отпускает обычным поликлиникам и больницам недостаточно средств. Скорая помощь заставляет себя слишком долго ждать. Часто машину скорой помощи вызывают для того, чтобы подбирать пьяных, а больным с сердечным приступом приходится ждать по два часа. Больницы переполнены. Теперь в СССР строят больницы не с такими большими палатами, как раньше, скажем, на шесть человек, но те, которые видел я, рассчитаны на большое число коек. Атмосфера в больницах неприятная, еда плохая. Большинству больных еду приносят родные из дому; они же суют деньги или подарки санитаркам, чтобы те почаще меняли постельное белье и больше заботились о чистоте».

Многие говорят о том, что больницы переполнены и попасть в них можно только после долгого ожидания. «В экстренных случаях попасть в больницу нетрудно — такими больными занимаются немедленно, — рассказал мне один московский врач. — Но «плановые» операции по поводу хронических заболеваний, не требующих срочного вмешательства, повсеместно связаны с большими трудностями». Инженер-энергетик из Молдавии рассказал мне, что ему в Кишиневе пришлось прождать несколько месяцев, пока подошла его очередь на полостную операцию. В Московском институте сердечно-сосудистой хирургии «трехлетний или даже пятилетний срок ожидания — не редкость», — сказал мне один ученый. В менее престижных учреждениях ждать приходится меньше, но все же очень долго.

Один врач из Восточной Германии, опровергая мое не слишком лестное мнение о дипломатической поликлинике в Москве, сказал: «Для вас, иностранцев, в Москве имеется специальная больница, где обслуживание лучше, чем в больницах для русских». Тем не менее, я знал людей с Запада, которые лежали в этой больнице и рассказывали, что были подавлены антисанитарией, которую они там наблюдали. Других удивляло, что при несложных операциях, например, абортах или удалении аппендикса, русские врачи пользуются лишь новокаином, не применяя общего наркоза, и что почти все виды лечения зубов, за исключением удаления, проводятся без применения обезболивающих средств.

Одно из серьезных достоинств советской системы здравоохранения — дешевизна лекарств (как правило, они стоят менее одного доллара за рецепт) — часто сводится на нет из-за нехватки медикаментов. На это русские жалуются почти открыто. Даже печать часто упрекает фармацевтическую промышленность за отсутствие в продаже таких простых лекарств или ингредиентов лечебных средств, как глицерин для сердечных больных, настойка йода, гидроокись аммония, новокаин и даже наборы для оказания первой помощи, а также жгуты, не говоря уже о новейших антибиотиках. Один доктор рассказал мне, что врачи получают инструкцию не прописывать лекарств, которых, как они знают, нет в аптеках. Мои русские знакомые часто обращались ко мне (как часто обращаются люди и ко многим другим иностранцам, живущим в Москве) с убедительной просьбой помочь им получить совершенно необходимые лекарства, которых в Москве ни за какие деньги достать невозможно. Правда, большинство находит утешение в том, что теперь с лекарствами дело обстоит лучше, чем раньше. В системе бесплатного медицинского обслуживания люди видят одно из самых значительных достижений социализма.

Самым наглядным примером своеобразного сочетания победы и поражения советских потребителей является, пожалуй, положение с жильем. Достигнуты действительно потрясающие успехи, но имеются и ужасающие недостатки. За двадцатилетие, прошедшее с 1956 г., усилиями государственного, частного и кооперативного секторов в СССР построено около 44 млн. новых жилых единиц, т. е. больше, чем в какой-либо другой стране в мире[15]. За первую половину текущего десятилетия было ассигновано 35 млрд. рублей (около 48 млрд. долларов) на жилищное строительство. В 1975 г. была поставлена задача улучшить только в одном этом году жилищные условия более 1 млн. человек, причем более половины из них переселить в новые дома.

Видимые результаты выполнения программ жилищного строительства в Советском Союзе поразительны. Иностранцев, возвращающихся в СССР после десятилетнего отсутствия, приводят в изумление ряды сборных панельных 9-,11- и 14-этажных жилых домов, возвышающихся теперь в окрестностях Москвы и других больших городов. Однообразие архитектуры и гигантские размеры этих домов потрясают, но их интерьеры гораздо скромнее, чем грандиозные фасады. Однако сам размах строительства производит сильное впечатление. Повсюду, где мне ни приходилось бывать, я встречался с учеными, инженерами, рабочими, учителями, гордо рассказывающими о своих новых квартирах. По западным понятиям, это, может быть, и очень скромные квартиры, но они достаточно светлые и в них достаточно воздуха, чтобы качественно изменить быт людей, которым прежде приходилось тесниться с четырьмя, а то и шестью чужими семьями в коммунальных квартирах — с общей кухней, ванной и туалетом. «Вы не можете себе представить, какая это огромная перемена в жизни людей», — сказал мне один учитель средних лет.

Однако нехватка жилья — настолько обширная и наболевшая проблема в СССР, что такие западные экономисты, как Гертруда Шредер, до сих пор считают Россию страной, в которой жилищные условия хуже, чем в любой из крупных европейских стран, что они неудовлетворительны даже с точки зрения минимальных советских санитарных требований и требований приличий. Русские санитарные нормы на жилплощадь (минимум 9 м² на человека) были установлены еще в 1920 г., но и теперь, более чем 50 лет спустя, Генри Мортон, американский специалист по советской жилищной проблеме, установил, что «подавляющее большинство населения городских районов в Советском Союзе не достигло минимального уровня 1920 года».

Советские чиновники вынуждены признать, что более 25 % советских граждан до сих пор живет в коммунальных квартирах; западные специалисты считают, что число этих граждан составляет около одной трети. В 1972 г. в городских районах Советского Союза на одного жителя приходилось в среднем 7,6 м² жилой площади, т. е. около ⅓ того, чем располагают американцы, или ½ — европейцы. Если же сравнивать положение в различных городах Советского Союза, то окажется, что в Москве и столицах Прибалтийских республик — Риге и Таллине — оно значительно лучше, чем в таких менее развитых городах, как Ташкент, Ереван и Душанбе (Средняя Азия и Кавказ). Однако проблема эта — скорее проблема человеческих отношений, чем статистическая. Чтобы я понял, почему это так, один мой московский друг повел меня как-то серым ноябрьским днем в старый район Москвы возле Ржевских бань, рядом с Проспектом Мира. Здесь часами толклись сотни людей, напоминая пикеты забастовщиков: руки глубоко засунуты в карманы, шеи плотно обмотаны шарфами, к кожаным курткам или пальто из плотной ткани пришпилены объявления, нацарапанные от руки. Время от времени люди останавливались, образуя маленькие группки по два-три человека, спокойно беседовали и снова начинали прохаживаться. Но, несмотря на внешнее сходство, это были не пикетчики, а «ходячие объявления» — москвичи, жаждущие улучшить свои жилищные условия путем обмена.

Мы услышали, как одна модно одетая молодая пара предлагала очень заманчивый «размен»: обмен четырехкомнатной квартиры, очень большой по советским стандартам, на две меньшие, потому что они недавно поженились и не хотят жить вместе с родителями. Какая-то пожилая женщина пыталась уговорить человека в темной фетровой шляпе взять две комнаты в двух различных коммунальных квартирах в обмен на его отдельную однокомнатную квартиру, разумеется, с маленькой кухней, ванной комнатой и туалетом. То, что столовых, как таковых, в квартирах вообще нет, и что комната, служащая гостиной днем, на ночь превращается в спальню — всем было понятно.

Когда четыре человека — супруги, ребенок и бабушка — живут в двух комнатах, такие условия считаются нормальными и даже хорошими, если комнаты большие.

В то воскресенье дела шли слабо. Люди все больше присматривались, спрашивали, что-то бормотали, обсуждали, отказывались и проходили мимо. Но в конце переулка что-то происходило. Там группа студентов и офицеров обступила нескольких квартировладельцев, предлагавших сдать в наем маленькую квартирку, комнату или просто койку. Одна молодая женщина, окруженная пятью рядами претендентов, предлагала комнату в центре города, но подтянутому майору отказала, опасаясь, наверно, что он привезет к ней в квартиру жену и ребенка, а для этого места у нее недостаточно, как объяснила она. Высокий крепкий человек с вьющимися седыми волосами, в плотном синем бушлате вызвал настоящий переполох, предложив двухкомнатную квартиру в старом доме с газовым отоплением. «Вода и уборная во дворе», — объявил он. Это отпугнуло заинтересовавшихся было двух молодых людей. «Кому это нужно!» — с отвращением сказал один из них, отходя в сторону. Но женщина средних лет, очень решительная, не испугалась Она хотела снять эту квартиру для своей дочери и ее подруги — студенток медицинской школы. «Они очень хорошие девочки, круглые отличницы», — сказала она. «Мне все равно — двоечницы они или пятерочницы, — ответил хозяин. — Мне не нужны студентки. Они уйдут в общежитие». «Вы хотите семью?» — спросила молодая брюнетка, стоящая сбоку. Он кивнул, и она, повернув голову, крикнула: «Котик, подойди сюда!» Все засмеялись — в России не принято такое ласкательное обращение употреблять при посторонних. «Котик» явился. Это был смуглый курчавый симпатичный мужчина в куртке на молнии. Ему было лет 26. Посыпались вопросы о квартире. Затем хозяин квартиры подверг будущих съемщиков перекрестному допросу:

— Чем занимаетесь? — спросил он.

— Я аспирант, — ответил Котик.

— А московская прописка у вас есть? — поинтересовался хозяин квартиры, очевидно, желая избежать длительной и обычно бесплодной борьбы с властями за московскую прописку.

— Да, временная прописка у меня есть, — ответил Котик.

— А как насчет вашей жены? — спросил хозяин, посмотрев на молодую женщину.

— Я не жена ему, — чистосердечно сказала она.

— Ладно, как насчет нее? — спросил хозяин у мужчины, больше интересуясь официальными документами, чем личными отношениями.

[13] Keith Bush. Economic Aspects of Life in the USSR, NATO. Brussels, 1975, p. 13.

[14] Эти беглые сравнения основаны на данных, взятых из новой книги Марка Дж. Филда «Social Consequences of Modernization in «Communist Societies». См. «Health as a «Public Utility» или «Maintenance of Capacity» in the Soviet Society». Baltimor, Johns Hopkins, 1976.

[15] Henry W. Morton and Rudolf L. Tokes, eds. «Soviet Politics and Society in the 1970’s». New York, Free Press, 1974, — p. 163 ff. Cm. Henry W. Morton «What have the Soviet Leaders done about the Housing Crisis? " Многие из статистических данные приведенных в этой главе, взяты из книги Мортона.