– И совсем ничего не осталось? Может быть, мешок-другой случайно завалялся где-нибудь в сторонке?
Она замялась на мгновение, покачала головой, потом прибавила:
– Мы ничего не находили.
– А может быть, все же что-нибудь осталось? – настаивал он.
– Откуда я знаю? – скрипучим, злым голосом ответила Лора Сибли. – Я не ведала продовольствием.
– Им ведал Эймос Уэнтворт, – догадался Смок. – Прекрасно. А теперь скажите – это останется между нами, – как по-вашему, не припрятал ли где-нибудь Эймос Уэнтворт немного сырого картофеля?
– Нет. Конечно, нет. Почему бы он стал прятать?
– А почему бы и нет?
Она пожала плечами.
И как ни бился Смок, ему не удалось заставить ее признать, что это могло случиться.
VII
– Уэнтворт – свинья, – таков был приговор Малыша, когда Смок сказал ему о своих подозрениях.
– И Лора Сибли тоже, – прибавил Смок. – Она уверена, что у него есть картофель, но молчит об этом и только добивается, чтобы он поделился с ней.
– А он не желает? – Малыш проклял грешный род человеческий в одной из самых блистательных своих бранных импровизаций и перевел дух. – Оба они настоящие свиньи. Пускай Господь Бог в наказание сгноит их в цинге – вот все, что я имею сказать по этому поводу. А сейчас я пойду и расшибу Уэнтворту башку.
Но Смок был сторонником дипломатических переговоров. В эту ночь, когда все в лагере спало и стонало во сне или, быть может, стонало, не в силах уснуть, Смок постучал у дверей неосвещенной хижины Уэнтворта.
– Выслушайте меня, Уэнтворт, – сказал он. – Вот здесь, в мешке, у меня на тысячу долларов золотого песка. Я один из богатых людей в здешних краях, я могу себе это позволить. Боюсь, что у меня начинается цинга. Дайте мне одну сырую картофелину – и это золото ваше. Вот попробуйте на вес.
Смок вздрогнул от радости: Эймос Уэнтворт в темноте протянул руку и попробовал на вес мешок с золотом. Потом Смок услыхал, как Уэнтворт шарит под одеялом, и почувствовал, что в руку ему вложили уже не тяжелый мешочек, а картофелину; да, это, несомненно, была картофелина величиной с куриное яйцо и теплая оттого, что лежала у Уэнтворта под боком.
Смок не стал дожидаться утра. Они с Малышом боялись, что два самых тяжелых пациента могут умереть каждую минуту, и тотчас отправились в их хижину. В чашке они несли тысячедолларовую картофелину, истертую, размятую вместе с шелухой и приставшими к ней песчинками; и эту жидкую кашицу они по нескольку капель зараз вливали в страшные черные дыры, которые некогда были человеческими ртами. Всю долгую ночь, снова и снова сменяя друг друга, Смок и Малыш давали больным картофельный сок, втирали его в распухшие десны, в которых шатались и постукивали зубы, и заставляли несчастных старательно глотать каждую каплю драгоценного эликсира.
Назавтра к вечеру в состоянии обоих пациентов произошла чудесная, прямо невероятная перемена. Они уже не были самыми тяжелыми больными в лагере. Через сорок восемь часов, когда была выпита последняя капля картофельного сока, оба они оказались вне опасности, хотя и далеки еще от полного выздоровления.
– Вот что, – сказал Смок Уэнтворту. – У меня есть в этих краях золотоносные участки, мой вексель вам оплатят где угодно. Даю вам до пятидесяти тысяч, по пятьсот долларов за каждую картофелину. Это будет сто штук.
– А золотого песку у вас больше нет? – осведомился Уэнтворт.
– Мы с Малышом наскребли все, что взяли с собой… Но, честное слово, мы с ним стоим несколько миллионов.
– Нет у меня никакого картофеля, – решительно заявил Уэнтворт. – Мне и самому он нужен. Только одна картофелина у меня и была, та, которую я вам отдал. Я берег ее всю зиму, боялся, что заболею. Нипочем бы ее не продал, да мне нужны деньги на дорогу. Когда река вскроется, я поеду домой.
Хоть картофельный сок и кончился, на третий день стало ясно, что те двое, которых им лечили, идут на поправку. Тем, кому сока не давали, становилось все хуже и хуже. На четвертое утро были похоронены еще три страшных тела, изуродованных болезнью. Пройдя через это испытание, Малыш сказал Смоку:
– Ты пробовал на свой лад. Теперь я попробую по-своему.
И он прямиком отправился к Уэнтворту. Что произошло в хижине Уэнтворта, он рассказывать не стал. Когда он вышел оттуда, суставы его пальцев были расшиблены и ободраны, а физиономия Уэнтворта оказалась вся в синяках, и он еще долгое время держал голову как-то боком на искривленной, негнущейся шее. Нетрудно было объяснить это странное явление: на шее Уэнтворта красовались иссиня-черные отпечатки пальцев – четыре пятна по одну сторону и одно – по другую.
Затем Смок с Малышом нагрянули к Уэнтворту, вышвырнули его за дверь прямо в снег и все в хижине перевернули вверх дном. Приковыляла Лора Сибли и тоже стала лихорадочно искать.
– Ничего ты не получишь, старуха, хотя бы мы откопали целую тонну, – заверил ее Малыш.
Но их постигло не меньшее разочарование, чем Лору Сибли. Они даже пол весь изрыли – и все-таки ничего не нашли.
– Я бы стал его поджаривать на медленном огне, он бы у меня живо заговорил, – с полной серьезностью предложил Малыш.