Он принялся высчитывать вслух.
– В восемьдесят первом... нет, в восемьдесят втором, кажется. Или в восемьдесят третьем? Да, в восемьдесят третьем. Десять лет назад. Из какого-то маленького порта на Мадагаскаре. Я служил тогда на торговом судне. Видишь ты, – продолжал он, будто обращаясь через океан к своей забытой матери, – ведь каждый год собирался домой. Так стоило ли писать? Через год, думаю, попаду. Да всякий раз что-нибудь мешало. Теперь вот стал помощником, так дело пойдет подругому. Как получу расчет во Фриско – может, набежит долларов пятьсот, – так наймусь на какое-нибудь парусное судно, махну вокруг мыса Горн в Ливерпуль и зашибу еще. А оттуда уж поеду домой на свои денежки. Вот тогда моей старушке не придется больше работать!
– Неужто она еще работает? Сколько же ей лет?
– Под семьдесят, – ответил он. И добавил хвастливо: – У нас на родине работают с рождения и до самой смерти, поэтому мы и живем так долго. Я дотяну до ста.
Никогда не забуду я этого разговора. То были последние слова, которые я от него слышал, и, быть может, вообще последние его слова.
В тот вечер, спустившись в каюту, я решил, что там слишком душно спать. Ночь была тихая. Мы вышли из полосы пассатов, и «Призрак» еле полз вперед, со скоростью не больше одного узла. Захватив под мышку подушку и одеяло, я поднялся на палубу.
Проходя мимо Гаррисона, я взглянул на компас, установленный на палубе рубки, и заметил, что на этот раз рулевой отклонился от курса на целых три румба.
Думая, что он заснул, и желая спасти его от взбучки, а то и от чего-нибудь похуже, я заговорил с ним. Но он не спал, глаза его были широко раскрыты и устремлены в даль. Казалось, он был так чем-то взволнован, что не мог ответить мне.
– В чем дело? – спросил я. – Ты болен?
Он покачал головой и глубоко вздохнул, словно пробуждаясь от сна.
– Так держи курс получше, – посоветовал я.
Он перехватил ручки штурвала; стрелка компаса медленно поползла к северо-западу и установилась там после нескольких отклонений.
Я уже собрался пойти дальше и поднял свои вещи, как вдруг что-то необычное за бортом привлекло мое внимание. Чья-то жилистая мокрая рука ухватилась за планшир. Потом из темноты появилась другая. Я смотрел, разинув рот. Что это за гость из морской глубины? Кто бы это ни был, я знал, что он взбирается на борт, держась за лаглинь. Появилась голова с мокрыми взъерошенными волосами, и я увидел лицо Волка Ларсена. Его правая щека была в крови, струившейся из раны на голове. Сильным рывком он перекинул тело через фальшборт и, очутившись на палубе, метнул быстрый взгляд на рулевого, словно проверяя, кто стоит у штурвала и не грозит ли с этой стороны опасность. Вода ручьями стекала с его одежды, и я бессознательно прислушивался к ее журчанию. Когда он двинулся ко мне, я невольно отступил: я отчетливо прочел слово «смерть» в его взгляде.
– Стой, Хэмп, – тихо сказал он. – Где помощник?
Я с недоумением покачал головой.
– Иогансен! – негромко позвал капитан. – Иогансен! Где помощник? – спросил он у Гаррисона.
Молодой матрос уже успел прийти в себя и довольно спокойно ответил:
– Не знаю, сэр. Недавно он прошел на бак.
– Я тоже шел на бак, но ты, верно, заметил, что вернулся я с противоположной стороны. Как это могло получиться, а?
– Вы, верно, были за бортом, сэр.
– Посмотреть, нет ли его в кубрике, сэр? – предложил я.
Ларсен покачал головой.
– Ты не найдешь его там, Хэмп. Идем, ты мне нужен! Оставь вещи здесь.
Я последовал за ним. На палубе было тихо.
– Проклятые охотники, – проворчал он. – Так разленились, что не могут выстоять четыре часа на вахте!
На полубаке мы нашли трех спящих матросов! Капитан перевернул их на спину и заглянул им в лицо. Они несли вахту на палубе, а по корабельным правилам все, за исключением старшего вахтенного, рулевого и сигнальщика, в хорошую погоду имели право спать.
– Кто сигнальщик? – спросил капитан.
– Я, сэр, – с легкой дрожью в голосе ответил Холиок, один из старых матросов. – Я только на минуту задремал сэр. Простите, сэр! Больше этого не будет.
– Ты ничего не заметил на палубе?
– Нет, сэр, я...