Варяги и варяжская Русь. К итогам дискуссии по варяжскому вопросу: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Исследователи (А.А. Шахматов, Д.С. Лихачев, М.Х. Алешковский, Т.В. Гимон, А.А. Гиппиус) в целом относят привлечение содержащего рассказ о призвании варягов киевского летописания для составления нов­городского свода к XII веку. И.М.Троцкий полагал, что киевский ис­точник был использован в Новгороде веком позже. А.Г. Кузьмин, считая, что киевский материал был привлечен в Новгороде в начале XII в., утверждал, что в середине XIII в. начальная часть летописи (до 945 г.) была переработана с привлечением южнорусского свода, самостоятельно восходящего к ранним русским историческим сочинениям, и хроногра­фических материалов, полученных из Византии. Видимо, в пределах названных столетий в новгородской летописи появилась «дружину многу», причина чего лежала в сознании новгородских книжников того вре­мени, полагавших Русь только на юге, на Среднем Днепре (да и себя уже начинавших ассоциировать с русью). Поэтому, она, по их представлени­ям, никак не могла явиться к ним из-за «моря». Вот почему в НПЛ нет ни слова о варяжской руси (послы «идоша за море к варягом и ркоша: «земля наша велика и обилна, а наряда у нас нету; да пойдете к нам кня­жить и владеть нами»), и вместо нее братья «пояша со собою дружину многу и предивну». По представлению наших мыслителей уже эпохи складывания единого централизованного государства, где решающим фактором была военная сила, давнее образование его предшественника -Киевской Руси - не могло происходить иначе. В связи с чем варяжские князья под их пером не только «пояша с собою дружину многу», но и, придя к восточным славянам, «начаша въевати всюду».

Летопись, как и любой другой исторический источник, в обязатель­ном порядке должна быть подвергнута обстоятельной критике, позво­ляющей выяснить степень ее достоверности, тенденциозность ее состави­телей, их ошибки. Но эта критика не должна быть подменена насилием над ней, совершающемся в угоду концепции исследователя, ибо в таком случае он может легко переступить черту, отделяющую науку от фальси­фикации. Как справедливо заметил в 1932 г. норманист А.Л. Погодин, «при изучении литературы по варяжскому вопросу на каждом шагу встре­чаешь явные фантазии, не вытекающие из состояния наших источников, тенденции, намерение как-то самого себя убедить в том, чему едва ли верит сам исследователь...». И в преодолении распространенной прак­тики вольного обращения с памятниками и прежде всего с ПВЛ видится залог содержательного разговора о варяжской руси.

Часть V

Сказание о призвании варягов в историографической традиции

Глава 1

Повесть временных лет как исторический источник

«В истории нашей науки, — справедливо говорил М.О. Коялович, — на первом месте должны быть поставлены, как это всеми и делается, на­ши летописи как первый, надежный и содержательный источник». К со­жалению, сейчас приходиться констатировать: то, что когда-то было нор­мой, сегодня стало чуть ли не исключением. Сторонники норманского происхождения варяжской руси демонстрируют совершенно иное отно­шение к летописям, предпочитая чтениям ПВЛ, приоритетным в изуче­нии Киевской Руси и вступающим в разрез с их концепцией, свидетель­ства иностранных источников, говорящих о восточных славянах со сто­роны, с понятными отсюда многочисленными ошибками и невнятнос-тями, а зачастую и вовсе не имеющих никакого отношения к русской истории. А.Н. Сахаров недавно заметил, что норманисты, слабо разбира­ясь «в русских источниках, в первую очередь в летописных текстах», сде­лали западноевропейские и восточные памятники «по существу наиболее важными свидетельствами по истории древних славян». А именно в этом обстоятельстве кроется причина наличия и постоянного репродуци­рования в науке разного рода «исторических мифов», заслоняющих собой действительную историю Древнерусского государства.

Начальная летопись представляет собой сложнейший памятник, свод­чики которого с определенными целями, отражавшими либо их собст­венные позиции, либо настроения тех или иных общественных сил, пос­тоянно его перерабатывали, не только включая в него разновременные и разнохарактерные источники, но и выбрасывая все то, что противо­речило их взглядам на прошлое и настоящее Руси. Именно от понимания характера и конкретного содержания летописей, заключал А.Г. Кузьмин, «от определения условий происхождения и изменения записей во много зависит достоверность наших знаний о породившей их эпохе». ПВЛ лежит в основе Лаврентьевской и Ипатьевской летописей до 1110 года. В НПЛ в иной редакции отражен примерно тот же материал. Древней­шей редакцией ПВЛ считается та, что содержится в Лаврентьевском списке (1377), и в Радзивиловской летописи, восходящей к началу XIII в. (она представлена двумя списками XV в. - Радзивиловским, доведенным до 1206 г., и Академическим, в котором после указанного года следует продолжение иной, нежели Лаврентьевская, традиции). Близок Рад­зивиловской летописи Летописец Переяславля Суздальского, известный в списке XV в. (составлен в период между 1216-1219). К традиции Лав­рентьевской летописи примыкают сгоревшая Троицкая летопись начала XV в. и Симеоновская рукопись XVI столетия. Другая редакция ПВЛ на­ходится в составе Ипатьевской летописи (южнорусский летописный свод конца ХІП - начала XIV в., доведенный до 1292 г.), дошедшей в ряде списков, среди которых особое место занимают Ипатьевский (ок. 1425) и Хлебниковский (XVI в.). Ныне принято признавать обе редакции «рав­ноценными» и видеть в их основе один и тот же памятник.

Вопрос о начале летописания, подчеркивал М.Н. Тихомиров, вопрос не только историографический: «он имеет громадное значение и для характеристики достоверности исторических сведений о древней истории Руси в ІХ-Х вв.». Первое мнение в отношении создателей ПВЛ и вре­мени ее сложения принадлежит великому В.Н.Татищеву. Связав лето­пись с именем Нестора, он полагал, что тот создал ее в 1093 г., а его про­должатель Сильвестр придал ей окончательный вид в 1116 г. Вместе с тем историк впервые поставил вопрос о предшественниках Нестора: «...Он не со слов, но с каких-либо книг и писем из разных мест собрав и в порядок положил...». Мысли, высказанные Татищевым, пали вначале на благодатную почву. Вслед за ним Г.Ф. Миллер говорил, что «Нестор уже застал письменные известия, по которым сочинил он свою лето­пись...». И.Н.Болтин также затем отмечал, что «были прежде Нестора летописцы...». Это верное заключение, к сожалению, было вскоре забы­то и виной тому был А.Л. Шлецер, отрицавший существование летопи­сей до ПВЛ. В 1802 г. ученый в первой части «Нестора» полно изложил свой взгляд на ПВЛ, утверждая, что она была испорчена позднейшими малограмотными переписчиками, и потому необходимо стремиться к восстановлению «чистого, неиспорченного» Нестора (эту задачу он поста­вил перед собой еще в 1768 г.). Выход с «ложного пути поисков «очи­щенного Нестора» начался лишь после того, как Г. Эверс в 1814 г. и П.М. Строев в 1820 г. установили сводческий характер летописей, во­бравших в себя предшествующий разновременный и разнохарактерный материал. При этом Эверс заметил, что «восстановление истинного Нес­тора... остается по крайней мере сомнительным...».

После принципиально важного вывода Эверса и Строева начался про­цесс выделения из состава летописи ее источников. В 1853 г. С.М. Со­ловьев предположил, что основой ПВЛ являлось Сказание о призвании варягов, первоначально представлявшее собой «отдельный сплошной рассказ без годов, которые внесены после...», а также предисловие «о дорюриковском времени...». В 1861 г. Н.И. Костомаров сказал то же самое, только уточнив, что эта, по его словам, «Повесть древних лет», написан­ная христианином, оканчивалась за несколько лет до смерти Ярослава Мудрого. В 1868 г. К.Н. Бестужев-Рюмин выразил убежденность в том, что еще ранее XII в. велись письменные записи о событиях. И ядром ле­тописи он посчитал «Повесть откуда пошла Русская земля», написанную, вероятно, в Киеве с целью объединить историю Южной Руси с Север­ной: начало самостоятельности Киева с захватом варягами Новгорода. В 1896 г. И. Филевич, не сомневаясь, что название Начальной летописи от­носится лишь к какой-то ее части, говорил о «Повести о русской земле», не обнимавшей годовых записей и существовавшей в виде цельного рассказа, главным содержанием которой было показать «переход имени Руси с Дуная и Карпат в Киев». Вел ученый и речь о древнейшем своде, заканчивающемся вторым десятилетием X в. и уцелевшем, как он полагал, в Никоновской летописи. Этот свод начинался карпато-дунайскими преданиями, за которыми следовали предания Полянские, а затем события на славянском севере.

Н.М. Карамзин был уверен, что одним из источников Нестора явля­лись «записки церковные», по которым он «означал дни представления некоторых древних князей». М.П. Погодин, разви­вая эту мысль, утверждал, что до Нестора были «кроткие записки, подоб­ные новгородскому летописцу, состоящему, особенно в начале, из самых кратких простых известий...». В 1853 г. И.И. Срезневский пришел к вы­воду, что летописные заметки на Руси «начинались с пометок на пасхаль­ных таблицах» (эта идея оказалась весьма продуктивной, и ее поддержали многие исследователи). В 1862 г. он же, вернувшийся к теме о таблицах как основе летописи и источнике ее хронологии, и исходя из наличия в ПВЛ перечня русских княжений под 6360 г., сказал, что таблицы могли быть как церковные, с годами от сотворения мира, так и нецерковные, с годами княжения князей. В те же годы ученый, отнеся появление первых летописных записей к началу X в., заострил внимание на том, что под­держивать преданиями годы событий с 860 по 1110 г. «народная память не могла», поэтому у сводчика летописи были заметки погодные, сделан­ные тогда, когда «именно случилось происшествие». Наши ранние лето­писи, заключал он, «составлены из частей еще более древних, - и неко­торые их этих частей принадлежат довладимировому времени». М.И.Су­хомлинов в 1856 г. указал, что читаемые только в Никоновской летописи записи под 6372, 6373, 6375 (о совете Гостомысла призвать князей, о пер­воначальном приходе Рюрика именно в Новгород, о Рюрике и Вадиме) «близки по времени к событиям». В связи с чем высказал мнение, что летописец XI в. пользовался более древними источниками, в том числе и письменными13. В 1862 г. Срезневский, рассматривая эти же известия, предположил, что они, возможно, древние, а не представляют собой позднейшую вставку в летопись. Затем И.Е. Забелин доказывал, что крат­кие летописные заметки 864-867 гг. в Никоновской летописи могут со­держать отрывки из древних, не дошедших до нас летописей.

В 1856 г. А.А. Куник выдвинул идею, «что первые начатки нашего ле­тописания возникли в Киеве еще в ІХ-м веке, вслед за первым креще­нием руси, - в виде кратких заметок о туземных событиях...». Редактор ПВЛ, по его мнению, «совокупил воедино прежние летописные заметки и продолжал их до своего времени». Позже он добавлял, что многие из­вестия летописи о варяжской руси были «отчасти уже во времена Олега и Игоря записаны киевскими грамотеями...». В 1876 г. И.Е. Забелин вы­сказался в пользу того, что первые летописные известия о начальных событиях русской истории были связаны с первой христианской общи­ной в Киеве, появление которой он относил к 60-м гг. IX века. Каждый переписчик, как констатировал ученый окончательный отказ науки от взгляда Шлецера на историю летописания, становился в свою очередь летописцем, в связи с чем «чистого Нестора» не существует: «Он создан воображением Шлецера». В 1853 г. С.М. Соловьев подчеркивал, что «во второй половине XI века открываем мы следы автора известий началь­ной Киевской летописи, как в том же веке, но ранее, открыли след составителя начальной Новгородской летописи». Тогда же И.И. Срезнев­ский заметил, что события в Новгороде записывались «скоро после того, как случилось» не только в XII, но и в XI и даже в X столетии. В 1857 г. митрополит Макарий расширил перечень летописных центров на Руси, придя к выводу, получившему поддержку в науке, что летописи велись в X в. «в разных местах России - Киеве, Новгороде и на Волыни».

Важнейшим достижением науки ХѴІІІ-ХІХ вв., наряду с признанием факта раннего начало летописания на Руси, наличия предшествующих ПВЛ летописей и ведения летописного дела сразу же в нескольких цен­трах, стало заключение о воздействии на летописный текст мировоззре­ния их создателей и духа эпохи. Первым на этом внимание заострил В.Н. Татищев, отметив, что летописцы писали «за страх», «по страсти, любви или ненависти». В XIX в. мнение о тенденциозности наших книж­ников в освещении как прошлых, так и современных им событий, ста­новится для многих исследователей нормой, требующей для установле­ния исторической истины привлечения широкого круга источников. В 1847 г. А.Н. Попов указал, что «в истории летописей видны изменения, соответствующие изменениям общественной жизни России». В 1878 г. И.П.Хрущов установил, что «древний русский летописатель иногда вы­ступал из области идеального христианского миросозерцания и погружал­ся в страстные волны житейского моря». В 1885 г. К.Н. Бестужев-Рюмин окончательно сформулировал важный принцип, которым необходимо руководствоваться при обращении к летописному наследию: составные элементы летописей приобретут самостоятельное значение лишь при учете идеологической жизни эпохи. «Понять, какими идеями жило известное время, — подчеркивал ученый, — первая обязанность историка, без того все века смешаются».

Многие позитивные наработки в области летописеведения, сделанные его предшественниками, к сожалению, не были учтены А.А. Шахмато­вым. По схеме, предложенной им в начале XX в., отправной точкой ПВЛ (а значит, и всего русского летописания) являлся Древнейший свод 1039 г., составленный при Софийском соборе. Затем он был включен в свод 1073 г., созданный в Киевском Печерском монастыре, а тот, в свою очередь, был положен в стенах этой же обители в основу Начального сво­да 1095 г., уже имевшего хронологическую сетку и также включавшего в себя Новгородский свод 1050 г., выполненный при Софийском владыч­ном дворе, с продолжением до 1079 года. На основе Начального свода 1095 г. была создана в Печерском монастыре в 1110-1113 гг. несохранившаяся первая редакция ПВЛ, автором которой якобы является Нестор. Ее вторую редакцию Шахматов связывал с игуменом Выдубицкого мо­настыря Сильвестром, работавшим около 1116 г. по поручению Вла­димира Мономаха. Третью редакцию летописи, выполненную в том же Печерском монастыре на основе материала Сильвестра летописцем, близким сыну Мономаха Мстиславу (в 1904 г. Шах­матов в авторе ПВЛ видел Сильвестра. Начиная с 1908 г., таковым счи­тал Нестора. Рассматривая Сильвестра как редактора летописи, ученый полагал, а эта точка зрения принята его последователями, что он главным образом переработал заключительную часть ПВЛ, не отвечавшую интересам Мономаха, и добавил ряд статей, наоборот, благоприятствующих ему). Вторая редакция, по мнению исследователя, читается в Лаврен­тьевской летописи, а третья в Ипатьевской. В итоге получалось, что ПВЛ - это результат пятикратной переработки (с 1073 по 1118 г.) и перио­дического пополнения одного и того же материала, осуществляемого в Киевском Печерском монастыре. Начальный свод 1095 г. Шахматов ви­дел в текстах НПЛ младшего извода, на основании которого он рекон­струировал его состав.

Даная схема развития русского летописания была принята советской наукой (и современной тоже), но в серьезной редакции. Во-первых, было обосновано доказано, что Древнейшего свода 1039 г. не существовало (из крупнейших профессионалов-летописеведов его признавали, навер­ное, только М.Д. Приселков и А.Н. Насонов; ссылка на Древнейший свод также встречается в работах либо неспециалистов в области летопи­сания, либо только начинающих входить в круг его сложнейших проб­лем). Затем ее основательно отредактировал Д.С. Лихачев. Ученый от­рицал существование Новгородского свода 1050 г., в связи с чем свел рус­ское летописание лишь только к киевской традиции, начав ее историю со свода 1073 г. (далее он во всем следует Шахматову), что невероятно обедняло и сужало не только его истоки, но и его влияние на обществен­но-политическую жизнь Руси вообще и ее отдельных областей, в част­ности. А, главное, значительное «омолаживание» времени сложения летописи поставило под серьезное сомнение доверие к ней как истори­ческому источнику, «ибо она в таком случае слишком далеко отстоит от излагаемых событий, что непременно должно породить не только иска­жения в их передаче, но и преднамеренный вымысел».

Сомнения в ПВЛ как историческом источнике присутствуют в науке давно, и ими в той или иной мере были заражены многие известные ис­следователи. Родоначальник «скептической школы» М.Т. Каченовский, видя в летописях памятники, созданные в XIII или даже XIV в., утверж­дал, что отсюда степень их достоверности невелика, и «что до конца XI ст. все повествования летописей основаны на преданиях, уже иска­женных в устах четырех или более поколений, на поэтических (часто са­мых нелепых) вымыслах...». Ученик Каченовского С.М. Строев также был уверен, что многие известия летописи до середины XI в. выдуманы летописцем. Д.И. Иловайский весьма отрицательно отнесся к боль­шинству известий ПВЛ второй половины ІХ-Х вв., считая, что летопись, начавшись легендами и баснями, «становится полнее, достовернее, об­стоятельнее» лишь по мере приближения к началу XII в., и упрекал оп­понентов в том, что они «ограничиваются голословными фразами о прав­дивости Нестора вообще». Точно также думал Н.И. Костомаров: ему вымышленным казалось многое из записей ІХ-Х веков. Перед револю­цией В.А. Пархоменко предостерегал, что нельзя «верить нашему так на­зываемому «Нестору» на слово во всем», надо «относиться к показаниям его осторожно-критически». М.Д. Приселков, в свою очередь, убеждал, что историческая память в XI в. сохраняла лишь имена князей конца IX-X вв., «обросшие целым рядом легенд, в которых летописцу иногда не удавалось счастливо разобраться». А.А. Шахматов также говорил о пол­ной недостоверности летописных событий до 945 года.

Подобные настроения были перенесены в советскую историографию. В 1939 г. М.Д. Приселков осудил историков, которые доверяют датам и сообщениям ПВЛ при изучении X века. Через два года он сказал более жестко: в пределах IX - начала XI вв. ПВЛ является для нас «теперь источником искусственным и малонадежным», построенным, главным образом, на устной традиции, и что лишь только с 1061 г. идут точные даты. До этого же времени, заключал ученый, все немногочисленные точные даты летописи извлечены из памятников культовой письменнос­ти. Тогда же В.А. Пархоменко подчеркнул, что время ІХ-Х вв. для лето­писца второй половины XI - начала XII в. «очень раннее», на которое он смотрел сквозь призму легенд, песен, сказаний, туманных и отрывочных данных, и что ряд исторических деятелей той эпохи - эпические личнос­ти. В 1962 г. Я.С. Лурье поддержал точку зрения Приселкова, предупреж­дая, что надо осторожно относиться к ПВЛ, составленной в начале ХХ века. В 1973 г. он был более категоричен в своем мнении, говоря, что для истории ІХ-Х вв. ПВЛ «является недостаточно надежным источ­ником». Столь явный «скепсис» Лурье в отношении ПВЛ и совершен­ное отсутствие в научных кругах реакции на него проистекали во многом из построений Д.С. Лихачева, начинавшего летописание лишь с 1073 г.

М.Х. Алешковский, также следуя за Лихачевым, пошел дальше его. Начало киевской, а, следовательно, и русской письменной истории, он связал с летописью, написанной, по его предположению, в конце 60-х -начале 70-х гг. XI в. в основном на устных преданиях. Этой летописью и Хронографом по великому изложению, помимо других источников, воспользовался Нестор, который в несколько приемов, начиная с 90-х гг. XI в., к 1115 г. завершил работу над ПВЛ, где уже имелась хронологическая сетка (Алешковский был убежден, что до 1091 г. летопись в Печерском монастыре не велась вовсе). Летопись Нестора в чистом виде не сохранилась и дошла до нас с некоторыми изменениями в НПЛ младшего извода. В 1119 г. в Киеве по заказу Владимира Мономаха и его сына Мстислава летописец Василий, побывавший в 1116 г. в Новгороде и в Ладоге, с помощью Хроники Георгия Амартола отредактировал летопись, поставил не только даты с 852 по 920 г., но и уточнил хроно­логию до 945 г., в результате чего возник ее Ипатьевский вариант. Около 1123 г. переяславский епископ Сильвестр по заказу все тех же лиц пе­реписал для Переяславля текст Василия, и эта копия читается в составе Лаврентьевской летописи.

Отрицание историзма ПВЛ проистекает прежде всего из тех методов, которыми руководствуются исследователи при изучении летописания. В 1922 г. С.В. Бахрушин подметил, что А.А. Шахматов, интересуясь ле­тописью прежде всего как литературным памятником, «стремится вос­становить его в чистом виде, не задумываясь над тем, какие выводы может сделать в будущем историк по его порой гениальной реконструк­ции». В 1930 г. Н.К. Никольский прямо указал на ущербность абсолютизации Шахматовым текстологического метода: историю сводов XI в. он рассматривает только как преемственную литературную работу свод­чиков, редакторов, писцов, а избранный им метод изучения ПВЛ повел его по предвзятому направлению таких наблюдений, «которые исклю­чали необходимость признавать как преднамеренность пропусков и умолчание, так и влияние идеологической тенденциозности на состав летописей». Шахматов вначале считал неудачной саму мысль о тенден­циозном «вычеркивании», в связи с чем, отмечает А.Г. Кузьмин, в его представлении «летописание как единое вековое дерево было оторвано от породившей его общественной среды, замкнуто само в себе». Лишь только в 1916 г. ученый пришел к мысли, высказанной еще в XVIII в. В.Н. Татищевым, о тенденциозности летописания, о том, что, как он сам уже образно и емко выразился, «рукой летописца управляли поли­тические страсти и мирские интересы». А это означало, констатировал В.Т. Пашуто, что все написанное им «прежде о летописях совершенно ненадежно, ибо он-то в своих исследованиях исходил из предположения, что летописцы и правдивы и непристрастны; во всяком случае, их действий, как тенденциозных, Шахматов не учитывал». Когда же он стал принимать во внимание этот фактор, то, естественно, осознал всю условность предлагаемых им ранее реконструкций и признал, например, что первая редакция ПВЛ, которую исследователь связывал с Нестором, не может быть восстановлена. Вместе с тем это было признанием огра­ниченных возможностей текстологического метода в изучении русского летописания, сторонником и-популяризатором которого Шахматов яв­лялся всю свою творческую жизнь.

Но многочисленные приверженцы Шахматова либо игнорируют эту принципиальную эволюцию нашего выдающегося летописеведа от срав­нительно-текстологического изучения летописей к собственно историчес­ким методам их критики, либо пытаются ее затушевать. Так, Н.Л. Рубин­штейн утверждал о «чисто механическом соединении отдельных частей в сложном памятнике, который мы называем летописным сводом». И.П. Еремин, развивая мысль Рубинштейна, вместе с тем поставил под сомнение вывод Шахматова о политической направленности летописа­ния. По его словам, летописец «неизмеримо проще, он не так хитер, не так обуреваем «политическими страстями», как в этом пытаются нас уве­рить... правдиво описывал он все, что знал, что считал необходимым рассказать», что он «скорее моралист, чем политик, по умонастрое­нию...». Против такой оценки ПВЛ, отказывавшей ей во внутреннем единстве и обеднявшей ее как памятник исторической мысли, содержав­ший определенные концепции, выступили историки М.Н. Тихомиров и Л.В. Черепнин, показавшие, что Начальная летопись есть единое целое, а не механическое соединение разнообразных источников, что ее соста­витель, «используя большой круг разнообразных исторических источни­ков, приводил их с известным отбором, давал им свои оценки».

Сторонники сравнительно-текстологического принципа расслоения текста не замечают, как далеко от конкретных фактов, а, следовательно, и от истории отстоят их рассуждения. Сегодня В.К. Зиборов, например, утверждая, что самый результативный прием анализа письменных исторических источников это сравнительно-текстологический, требую­щий «от исследователя широкого интеллектуального фона», привел весьма странно звучащий в устах человека, профессионально занимаю­щегося изучением летописания, аргумент против доводов в пользу су­ществования летописи в конце X века. По его мнению, эти доводы есть «общего характера, идущие вразрез с такими известными фактами, как письменность восточных славян появилась в связи с принятием хрис­тианства в 988 г., следовательно, требовалось время для распространения грамотности; что церковные люди (священники, монахи) были первыми грамотными людьми, так как первые русские книги были богослужеб­ными или богословскими». Но утверждать так, значит, не видеть хотя бы русско-византийских договоров X в., само существование которых давно уже признано за свидетельство наличия письменности на Руси за­долго до 988 г., не видеть в них статей, где речь идет о практике письмен­ных завещаний русских, находящихся в Византии («кому будет писал наследити именье»), о «грамоте», с которой в обязатель­ном порядке должны были прибывать к императору русские послы и купцы («да приносять грамоту, пишюче сице: яко послах корабль селико, и от тех да увемы и мы, оже с миром приходять», договор 944 г.). Зиборов, делая упор в распространении грамотности на Руси на «церков­ных людей» и связывая их появление только с возведением в 996 г. Де­сятинной церкви, которую он характеризует «первой церковью в Кие­ве», не заметил наличия там же в предшествующее время «соборной церкви» святого Ильи, упомянутой летописью в связи с заключением договора 944 года. В науке давно отмечается, «что церковь названа «собор­ной», т. е. главной, что предполагает наличие других христианских храмов», и в службе в которых была задействована, конечно, немалая часть грамотных священнослужителей.

О значительном числе христиан среди киевлян в первой половине X в. говорит тот факт, что большинство трупоположений того времени именно христианские, находящие себе абсолютные аналогии в могиль­никах Моравии. В Моравии, как известно, трудами просветителей Ки­рилла и Мефодия была изобретена славянская грамота и там же впервые были переложены на славянский язык книги священного писания. В связи с выявлением тесных связей Руси с Моравией, в пользу чего сви­детельствует также Сказание о славянской грамоте, читаемое в ПВЛ под 6406 г., следует начало письменности среди восточных славян относить к очень раннему времени, иначе тогда не объяснить наличие грамотных русских уже на заре X в., удивительный взлет и расцвет литературы и общественно-политической мысли Руси XI в., невозможные без длитель­ного по времени накопительного периода, в течение которого должно было вырасти несколько поколений просто грамотных людей. Как пре­дельно точно сказал Г.В. Вернадский, без учета факта раннего проникно­вения христианства в среду восточных славян «расцвет христианской культуры в одиннадцатом веке на Руси мог бы показаться неожиданным чудом». Впрочем, цену сказанному Зиборовым о появлении письмен­ности на Руси лишь в связи с ее крещением полно, думается, определил еще В.Н. Татищев, ответив на подобные слова Г.З. Байера: «Ложь от не­ведения, якобы в Руси письма до Владимира не было».

Взгляд большинства дореволюционных исследователей на летопись выразил М.П. Погодин, подчеркнув, что ПВЛ «достоверна в главном, подтверждаясь свидетельствами иностранными». Следовательно, заклю­чал ученый, наша древнейшая история достоверна, и что «ее должно начинать с 9... а не с 12, не с 11, даже не с 10 столетия, как бредят не­которые». Позицию части советских историков но отношению к лето­писи озвучил Б.Д. Греков, указав, что она «наш наиболее полный и досто­верный источник», и что творчество ее создателей было «основано на совершенно точных документах... а не на фантазии...», в связи с чем она «заслуживает большего доверия, чем ей часто оказывают многочислен­ные скептики». Взгляд М.Д. Приселкова на ПВЛ он назвал «априорным», несоответствующим действительной значимости се как источника, и от­метил «крайний и ничем не оправданный скептицизм» В.А. Пархоменко к летописным известиям за IX-X века. В.В. Мавродин, солидаризируясь с Грековым, призвал «к защите источника от «источниковедов», радост­но, захлебываясь, сообщающих, по их мнению, о недостоверности того или иного документа, того или иного сообщения». При этом он конста­тировал, что даже в работах Шахматова и Приселкова «чувствуется не­померное, нездоровое, граничащее со снобизмом, стремление во что бы то ни стало построить свою гипотезу и даже в том случае, если указание летописи не вызывает никаких сомнений в его достоверности». Вместе с тем, советские историки были далеки от абсолютизации показаний Начальной летописи. Как совершенно справедливо говорил, например, Греков, летописец преследовал «определенные политические задачи. Поэтому отношение наше к летописи как к историческому источнику должно быть сугубо осторожным».

Исчерпывающим ответам «скептикам», выражающим недоверие ПВЛ, являются труды выдающихся историков XX в., доказавших раннее воз­никновение летописи, а следовательно, достоверность большинства ее известий. Н.К. Никольский показал, что повести о полянах, следы которых сохранились в ПВЛ, складывались еще в дохристианский период. Эмиг­рант В.А. Мошин отстаивал давно высказанную точку зрения, что лето­писные записи в Киеве велись с середины IX в. М.Н. Тихомиров, заост­ряя внимание на том факте, что летописные известия за вторую половину X в. «более точные и более подробные», чем за первую половину XI в., убедительно продемонстрировал наличие произведений летописного жанра в концеX - начале XI в., составивших затем первоначальное ядро ПВЛ. Таковыми, по его мнению, были «Сказание о русских князьях X в.», ведшее свой рассказ от Игоря до вокняжения Владимира, и «Повесть о начале Русской земли», излагавшая события от основания Киева до смер­ти Олега. При этом ученый справедливо подчеркнул, что «летописные своды были не начальной, а заключительной стадией исторических обоб­щений...», завершали собой итог многолетней предшествующей рабо­ты. Л.В. Черепнин выделил свод 996 г., в основе которого лежала, по его мнению, старинная повесть о полянах-руси. Б.А. Рыбаков считал, что первые летописные записи появились в 60-х гг. IX в., уделяя при этом оправданное внимание статьям Никоновской летописи за 860-880-е гг. и видя в них отражение «Оскольдовой летописи». Затем они велись (не сис­тематически) на протяжении всего последующего столетия. А в 996-997 гг. в Киеве был создан первый летописный свод, вобравший в себя предшествующие годичные записи, сведения из византийских источни­ков, придворную эпическую поэзию, информацию самого летописца, от­дельные сказания, записанные в X веке. Исследователь также не сомне­вался, что в 1050 г. в Новгороде была создана летопись, доведенная затем с продолжением до 1079 г., в основу которой был положен киевский свод конца X в. (997 г.), и названная им «Остромирова летопись».

А.Г. Кузьмин, твердо полагая, что «какие-то записи исторического ха­рактера неизбежно возникали уже в IX веке», говорил о начале русского летописания во второй половине X в., причем, по его словам, оно велось сразу же в нескольких центрах. Недавно он, подчеркнув, что «живые рас­сказы о событиях X в. могли быть записаны только в X в.», увязал вне­сенный в летопись рассказ о расселении славян вообще и полян-руси, в частности, с Дуная с христианской общиной в Киеве при Ильинской церкви первой половины X в, имевшей археологически прослеживаемую связь с Моравией. На конкретном материале Кузьмин продемонстри­ровал необходимость использования при изучении летописей, наряду с традиционным текстологическим анализом, и анализ исторический (выяснение идейного содержания летописей), доказал, что летопись не является, как это полагают и сейчас, чередой записей, сменяющих друг друга летописцев, а есть свод «нередко противоречащих друг другу лето­писных и внелетописных материалов», отразивших «множественность», по его словам, историографических традиций и идейных течений време­ни расцвета Киевской Руси, отстаивал принципиально важный вывод о связи текста с породившей его общественной средой, выявлением ко­торой и должен заниматься в первую очередь исследователь. В связи с чем сам вопрос о начале летописания ученый ставил более широко, чем это принято в литературе, ибо на Руси, правомерно отмечал он, кроме летописей существовали разные формы исторических сочинений, и в них не обязательно могла присутствовать хронологическая сетка.

Доказывая, что начало летописания относится к первой половине кня­жения Владимира (до 996), Кузьмин обосновал наличие в Киевской Руси нескольких летописных традиций, которые ошибочно сводят только к традиции Киевского Печерского монастыря. Само оформление Началь­ной летописи во втором десятилетии XII в. он связал с другим киевским монастырем - Выдубицким. Применительно к XI в. ученый выделил два этапа редакторской работы: 50-60-е и 70-80-е годы. На первом из них была создана, по его мнению, основная редакция ПВЛ, где были постав­лены проблемы начала Руси, читались повести о русских князьях, и была введена абсолютная хронология. Тогда же в нее был впервые привлечен с большими сокращениями новгородский источник. Автором этой ре­дакции Кузьмин считал летописца, отстаивавшего интересы сыновей Ярослава Мудрого против Всеслава Полоцкого. Второй этап работы над летописью исследователь объяснял частой сменой владений киевского стола (1068-1078) и связал его с Десятинной церковью, с летописцем-«западником», симпатизировавшим Изяславу Ярославичу и его сыну Ярополку. И этот летописец создал труд, в котором были представлены основные сюжеты ПВЛ, многие чтения которого были сокращены или даже изъяты в редакции летописи начала XII века. При этом Кузьмин не исключал, что какая-то часть текстов заново была внесена в состав ПВЛ в 20-е гг. XII века. Он обращал внимание на то важное обстоятельство, что все ее редакции сохранились именно там, где княжили потомки Моно­маха. Идею о существовании Начального свода 1095 г., который А.А. Шах­матов видел в НПЛ младшего извода, историк отверг, показав, что «ни­какого рубежа около 1095 года в летописях нет»: ибо до 1110 г. совпадают тексты Лаврентьевской и Ипатьевской летописей, до 1115 г. использован киевский источник в НПЛ. Ныне П.П. Толочко, идя в русле рассуж­дений прежде всего Б.А. Рыбакова, приводит дополнительные соображе­ния в пользу возникновения «киевской исторической письменности» во времена Аскольда и создания в Киеве в 996 г. летописного свода.

Варяжскую легенду рассматривают на основании и в противопостав­лении чтений Лаврентьевской, Ипатьевской и НПЛ. НПЛ принято под­разделять на два извода (редакции): старший, Синодальный список кото­рого датируется второй четвертью XIV в., и младший, сохранившийся в нескольких списках, два из которых - Комиссионный и Академический -относятся к середине XV века. Синодальный список, начало которого (до 1016) утеряно, доведен до 1330 г. с позднейшими приписками до 1352 г. Часть его до 1234 г. написана, согласно одному и весьма давнему мне­нию, двумя почерками, охватывающими соответственно 1016-1200 и 1201-1233 гг. Первый из них в XIX в. был отнесен к самому началу XIII в., второй или к первой его половине, или к 50-60-м годам. Б.М. Ляпунов оба почерка датировал второй половиной ХІП в. А.А. Шах­матов в конечном итоге отнес часть до 1234 г. к XIII столетию. Из со­временных специалистов Н.Л. Подвигина датирует почерки 50-60-ми гг. XIII в., Б.М. Клосс и Я.С. Лурье его концом. В 2000 г. Клосс отнес появ­ления части Синодального списка до 1234 г. ко второй половине XIII в. Недавно Т.В. Гимон и А.А. Гиппиус пришли к выводу, что эта часть списка написана либо в 1234, либо в каком-то ближайшем последующем к нему году «одним почерком, а не двумя, как считалось ранее».

Оба списка младшего извода НПЛ совпадают до 1439 г. Академичес­кий доведен до 1443 г., Комиссионный до 1446 года. Младший извод очень близок к старшему, только последний в ряде случаев отличается сказание о призвании варягов в историографической традиции большей подробностью и содержит некоторые известия, отсутствующие в списках младшего. Тексты обоих изводов частью тождественны, частью близки с 1075 но 1333 год. Совпадают они также в пределах с 1017 по 1037 год. Киевские известия в них идут до 1115 г., а общерусский мате­риал - до 1238 года. В XIX в. разгорелся спор по поводу того, что со­держалось в угеря иной части Синодального списка. Одни исследователи, видя в списках младшего извода ПВЛ, считали оба извода идентичными друг другу. Другие утверждали, что там читалась не ПВЛ, а самостоя­тельная новгородская летопись. Шахматов, исходя из своей гипотезы, что в младшем изводе отразился Начальный свод 1095 г., видел в утра­ченной части Синодального списка «более или менее полный текст» тре­тьей редакции ПВЛ, соединенный в 1167 г. с текстом древнейшей нов­городской летописи, которая, по его мнению, представляла собой стар­ший епископский свод XI в., основанный на Древнейшем своде 1039 г. Склонялся он также к тому, что знакомство новгородцев с ПВЛ могло состояться несколько раньше: в 30-х гг. XII века. В 60-80-х гг. свод 1167 г. был переписан Германом Воятой, сократившим при этом много киевских известий. В XII в. список был дополнен по архиепископской летописи и доведен до второй половины названного века. Около 1333 г. был составлен список на основе копии летописи Вояты с продолжениями по архиепископской летописи до 30-х гг. XIV в. и гипотетическому «Вла­димирскому полихрону» начала XIV в. (М.Д. Приселков доказал, что «Владимирского полихрона» в действительности не существовало).

По мнению Д.С. Лихачева, третья редакция ПВЛ была соединена с новгородской летописью не в 1167 г., а в годы княжения в Новгороде внука Владимира Мономаха Всеволода Мстиславича (1118-1136). Но в результате политического переворота 1136 г., когда Новгород был провоз­глашен боярской республикой, «Мономашья» летопись была заменена «антнкняжеским» Начальным сводом 1095 г., соответствовавшим поли­тическим настроениям новгородцев. В начале XIII в. был составлен но­вый свод архиепископской летописи, привлекший известия киевского летописания. М.Х. Алешковский считал, что первый новгородский свод, отразившийся в НПЛ младшего извода, был создан в Новгороде в 1116-1117 г. (свод Мстислава) на основе текста Нестора 1115 года. В ходе работы над сводом 1225-1228 гг. была привлечена редакция ПВЛ 1119 г., сохранившаяся в Лаврентьевской летописи. Б.М. Клосс утверждает, что Начальный свод был привлечен в Новгороде «лишь в XIII в.». Т.В. Гимон и А.А. Гиппиус, совмещая позиции прежде всего Шахматова и Ли­хачева, полагают, что оба извода НПЛ самостоятельно восходят к нов­городской летописи, возникшей около 1116-1117 гг. при Мстиславе Владимировиче. Она вобрала в себя материалы Новгородского свода середины XI в. и ПВЛ, по их уточнению, в виде списка Начального свода конца XI в., продолженного записями до 1115 года. Княжеская легопись в 1132 г. стала владычной и велась из года в год при Новгородском Софийском соборе на протяжении ХІІ-ХІѴ веков.

Как уже говорилось, А.Г. Кузьмин доказал, что Начального свода 1095 г. не существовало. Он также обосновал, что нельзя считать началь­ную часть НПЛ (до 945 г.) первичной по сравнению с ПВЛ. При этом подчеркнув, что НПЛ содержит иную версию начала Руси, нежели та, что читается в Начальной летописи. И совершенно иной характер, по его заключению, имеют известия летописи в части с 945 г., которая, нао­борот, явно первична по отношению к ПВЛ и отражает тот же киевский источник, что вошел в Лаврентьевскую летопись, и доходивший до 1115 г. и привлеченный в Новгороде при Всеволоде Мстиславиче. Общий вывод Кузьмина состоит в том, что «с начала XII до середины XIII века в Новгороде неоднократно составлялись своды. Но настоящий вид летописи придан в наибольшей степени, видимо, одним этапом на­чала XII века, когда был привлечен киевский источник до 1115 года, и переработкой начальной части летописи, вероятно, во второй четверти XIII века, когда был привлечен южнорусский свод, самостоятельно вос­ходящий к ранним русским историческим сочинениям, и использованы хронографические материалы».

Дополнительные сведения о варягах ІХ-ХІ вв. содержатся в софийско-новгородских сводах ХѴ-ХѴІ вв., представленных Софийской пер­вой и второй, Новгородской четвертой и пятой. Древнейшие списки Софийской первой летописи относятся к XV в., а общий текст софийско-новгородских сводов доходит до 1418 г., т.е. их основа древнее младшего извода НПЛ, но моложе старшего. Эту летописную традицию А.А. Шах­матов первоначально связывал со сводом 1448 года. Позднее, отказав­шись от мысли о существовании подобного свода, он выделял софийско-новгородский свод 30-х гг. XV в., соединивший «Софийский временник» 1432 г. и «Полихрон Фотия» 1423 г., и частично. Ростовский владычный свод (возражая Шахматову, М.Д. Приселков относил тот же «Полихрон» к 1418 г.). Свод 30-х гг. XV в. дошел в Софийской первой и Новгород­ской четвертой летописях. Софийская вторая летопись отразила свод 1518 г., опиравшийся на некий летописный свод 80-х гг. XV в., состав­ленный в неофициальных церковных кругах. Новгородскую пятую лето­пись, доведенную до 1446 г., Шахматов охарактеризовал как соединение Новгородской четвертой с НПЛ, а в качестве ее третьего источника назы­вал все тот же софийско-новгородский свод 30-х гг. XV века.

В софийско-новгородских сводах помещен ряд оригинальных извес­тий, в основном касающихся эпохи Ярослава Мудрого, которые либо от­сутствуют, либо даны в сокращении в ПВЛ и НИЛ. По мнению А.Г. Кузь­мина, в этих памятниках в части с 1016 по 1060-е гг. выделяются нов­городские записи, которые при соответствующих параллельных чтениях ПВЛ и НПЛ являются определенно первичными по сравнению с ними.