Сталин. Биография в документах (1878 – март 1917). Часть I: 1878 – лето 1907 года: читать начало книги онлайн

Он рассмеялся:

– Нет, только 29 лет»^[103].

Таким образом, отсюда следует 1881 год рождения.

24 октября 1911 г. мать Сталина Екатерина Джугашвили была допрошена унтер-офицером Тифлисского ГЖУ и подтвердила, что имеет сына 33 лет, но давно его не видела и не знает, где он^[104]. То есть, по мнению матери, он родился в 1877 г.

Итак, мы имеем разброс от 1877 до 1881 г., наиболее часто фигурируют 1879 и 1880 гг. Забавно, что 1878 г. отсутствует вовсе. Скорее всего это означает, во-первых, общее безразличие к точной дате рождения, во-вторых же, привычку подпольщика Кобы на всякий случай темнить и путать даже в ответах на самые невинные вопросы.

Еще одной темой, окруженной противоречивыми воспоминаниями и множеством спекуляций, стали отношения в родительской семье. В целом очевидно, что Виссарион Иванович (Бесо) Джугашвили и Екатерина Глаховна (Кеке) Геладзе были не самой благополучной парой. Виссарион, одно время успешный горийский сапожный мастер, владелец собственной мастерской, запил, разорился, нанялся на работу на обувную фабрику в Тифлисе, и с тех пор супруги проживали раздельно. Эта картина обрисована многими рассказчиками, в том числе самим Сталиным (см. док.3). Недавно введенная в научный оборот запись воспоминаний Екатерины Джугашвили, сделанная в 1935 г., снабжает читателя рядом не лишенных интереса деталей, хотя мало что добавляет по существу^[105]. Мать Сталина, а тем более те, кто записывал ее слова, зафиксировали приемлемую, благопристойную версию детства вождя, в меру сентиментальную (маленький Сосо очень любил цветы, особенно ромашки), очищенную от нежелательных грубых подробностей. Особенно это чувствуется в тех местах, где мать говорит о пьянстве отца и о том, что малыш его боялся, но не уточняет, что, собственно, делал пьяный отец, бил ли он ребенка или приучал его к вину, как утверждали иные мемуаристы.

По одному из рассказов, отец уехал, когда Иосифу было пять лет^[106]. Сам он говорил, что ему было около десяти (см. док.3), а в прошении, написанном в Батумской тюрьме в ноябре 1902 г., указал, что его мать оставлена мужем «вот уже 12 лет», то есть около 1890 г.^[107] А. В. Островский, скрупулезно собравший сведения о семье Джугашвили, относит ее распад к 1890-1892 гг.^[108]В это время Иосиф Джугашвили уже был учеником Горийского духовного училища. Училище было четырехклассным, Сосо поступил в первый класс в сентябре 1890 г., но перед этим учился в подготовительном отделении для грузинских детей, не владевших русским языком.

Изыскания Островского о родственниках и ближайшем окружении маленького Сосо следует дополнить важной ремаркой: за исключением нескольких сверстников, родня и люди из детства не имели, по-видимому, ни малейшего значения для подросшего Иосифа Джугашвили. Ничто не указывает на то, чтобы он о них когда-либо вспоминал. Главное, что мы должны сказать о нем в связи с родителями и другими родственниками, – это отсутствие эмоциональных привязанностей. Вырастившую его одинокую мать, добившуюся, чтобы он получил образование, хотя это было ей не по средствам, он покинул, став революционером, не навещал ее и ничем не помогал. Находясь в туруханской ссылке, Сталин получил по крайней мере одну посылку из дома^[109]. Впоследствии, когда он стал кремлевским властителем, Екатерина Глаховна отказалась переехать в Москву. Известны письма к ней от сына 1920-30-х гг., приветливые, но в высшей степени лапидарные («Мама – моя! Здравствуй! Живи десять тысяч лет. Целую» или: «Привет маме – моей! Как живешь и как здравствуешь? Тысячу лет тебе жизни, бодрости и здоровья. Я пока чувствую себя хорошо. До свидания. Привет знакомым»); из них явствует, что время от времени он посылал ей немного денег и лекарства, еще реже кое-какие подарки. Она, в свою очередь, слала в Москву кавказские лакомства^[110].

Нет никакой возможности определить меру правдивости слухов о супружеских изменах и женском легкомыслии Кеке, равно как и предположение, что именно это стало причиной семейного разлада^[111]. А вот рассказы о пьянстве Бесо Джугашвили представляются правдоподобными. Ортодоксальные большевики 1920-х гг. усматривали в ремесленном прошлом отца обстоятельство, порочащее Сталина: выходило, что он не пролетарского происхождения (см. док. 1). На эти специфически партийные и не имеющие смысла в иной системе моральных координат подозрения есть прямой ответ самого Сталина (см. док. 3, 4).

О том, как жил Виссарион Джугашвили после переезда в Тифлис, сохранились лишь глухие отрывочные сведения. Из прошения ученика 2 класса Иосифа Джугашвили ректору духовной семинарии от 28 августа 1895 г. явствует, что отец к тому времени три года как перестал оказывать ему помощь «в наказание того, что я, не по его желанию, продолжал образование» (см. гл. 2, док. 12). Таким образом, «отцовское попечение» прекратилось около 1892 г., когда Сосо было лет 14. Дата смерти Бесо установлена. 7 августа 1909 г. он был доставлен из ночлежного дома в городскую больницу в Тифлисе и 12 августа умер от острого цирроза печени. Похоронен был на общественный счет, могила не известна^[112]. Единственный его сын в это время находился в Баку, бежав из сольвычегодской ссылки.

Из протоколов допросов и анкетных сведений об Иосифе Джугашвили видно, что он по крайней мере был осведомлен, жив ли Бесо. В апреле 1908 г. он показал, что его отец Виссарион Иванович живет в Тифлисе, в феврале 1909 г. – что «отец ведет бродячую жизнь», а 26 марта 1910 г. на допросе в Бакинском ГЖУ сообщил, что отец умер^[113]. Светлана Аллилуева утверждала, что дед погиб в пьяной драке, «кто-то ударил его ножом»^[114]. Впрочем, в ее рассказах о прошлом семьи очень много неточностей. Неизвестно, виделся ли Коба с отцом, но по меньшей мере он знал, где тот находится, жив или умер.

Здесь мы подходим к вопросу, получившему чрезвычайное развитие в исследовательской литературе: об отношениях с родителями и предполагаемых детских фрустрациях Сталина, наложивших отпечаток на его личность. На самом деле, принимая во внимание живую фантазию жителей Гори, проявившуюся в их мемуарных рассказах, невозможно рассудить, была ли Кеке суровой или балующей единственного сына матерью^[115], был ли Бесо жесток, груб с ней и с ребенком, действительно ли он избивал мальчика.

Наиболее категоричное свидетельство о ненависти маленького Сосо к отцу оставил друг его детства, товарищ по семинарии, а впоследствии политический враг-меньшевик Иосиф (Сосо) Иремашвили. Его книга представляет собой в большей мере политический памфлет, нежели воспоминания. Иремашвили обрисовал Виссариона Джугашвили самыми черными красками, придав ему демонический оттенок (Бесо «с черными густыми бровями и темной грубой бородой, был высоким, представительным человеком»). Сосо, по мнению Иремашвили, «всегда избегал отца», именно от него «научился презирать людей», «больше всех он ненавидел собственного отца», «незаслуженные побои от отца сделали его таким же грубым и бессердечным», а характер юноши определила жажда мщения отцу, трансформировавшаяся в ненависть ко всем, кто чем-то превосходил самого Кобу. Картина у Иремашвили получилась столь мелодраматическая, что должна насторожить читателя. Тем более что рассказчик немедленно разоблачает себя, продолжая о Бесо: «По национальности он был осетином […] и, как все осетины, живущие на Кавказе, был по природе тяжелым и неловким»^[116]. Итак, в подтексте приписываемой Сосо Джугашвили ненависти к отцу находится банальная неприязнь самого мемуариста, грузинского националиста Иремашвили к соседнему народу.

Зато Иремашвили дает очень лестную характеристику Кеке Джугашвили, которую называет типичной грузинкой. Здесь кстати замечание Л. Д. Троцкого о том, что в отличие от Иремашвили (жившего в Берлине) «грузинские эмигранты в Париже заверяли Суварина, автора французской биографии Сталина, что мать Иосифа Джугашвили была не грузинкой, а осетинкой»^[117]. Эти парижские грузины были теми же меньшевиками и также националистами. В их устах осетинское происхождение – это порочащая Сталина черта. Очевидно, аналогичные суждения уже не эмигрантов, а противников Сталина из среды грузинской советской интеллигенции были заимствованы и повторялись интеллигенцией московской («и широкая грудь осетина»), которая вообще-то мало вникала в обоюдную неприязнь кавказских народов^[118] А. В.Островский, искавший сведения о корнях семей Джугашвили и Геладзе, пришел к выводу, что предки по обеим линиям происходили из зоны смешанного проживания двух народов на территории Южной Осетии и точно определить их национальную принадлежность невозможно^[119]. Между тем в Осетии Сталина уверенно называют осетином и указывают традиционную родовую башню его семьи. По мнению профессора Р.З.Хестанова, «если оставить в стороне вопрос о национальной самоидентификации Сталина, то можно утверждать, что его предками по отцовской линии были осетины. Об этом свидетельствует его фамилия, которая является огрузиненной версией осетинской „Джауатае“ („Дзугатае“). Изначально Дзугаевы (это русская версия фамилии) происходят из древнего села Цамаде в Алагирском ущелье Северной Осетии. Часть этого большого рода после XV-XVI вв. поселилась в верховьях реки Большая Лиахва, вдоль которой протянулась Транскавказская автомагистраль, связывающая Северную Осетию и Южную»^[120] . По сообщению доцента К. Г. Дзугаева, существует полная родословная этого большого рода, начиная с первого поселившегося в их родовом горном селе Дзомаг Абела Дзугаева^[121].

По-видимому, амбивалентное отношение грузинских мемуаристов и информаторов к осетинским корням Сталина (для них он был безусловно грузином, когда нужно было восславлять и гордиться таким соотечественником, или, напротив, как для Иремашвили, осетином, если нужно было выразить неприязнь) мешало до сих пор биографам (как помешало

А. В. Островскому) внести ясность в этот вопрос. Вместе с тем, конечно же, в отличие от грузинских меньшевиков для нас не имеет ровным счетом никакого значения, к какому народу принадлежал Сталин по рождению и примеси каких кровей текли в его жилах. Важнее понимать условия его формирования, а также контекст тех или иных похвал и обвинений и соответственно судить о степени доверия к источникам. Так, рассказы И. Иремашвили следует признать тенденциозными и лживыми, а детскую ненависть Сосо Джугашвили к отцу как минимум поставить под серьезное сомнение.

И. Бесошвили – первый литературный псевдоним, который придумал себе Иосиф Джугашвили в марте 1906 г.^[122], до того он публиковал статьи и листовки без подписи или от лица партийных комитетов. Странно, если человек, ненавидящий отца, взял себе псевдоним, производный от его имени. В марте 1908 г. он был арестован с паспортом на имя Кайоса Нижерадзе, но отчество было прописано настоящее – Кайос Бесов, и про отца Виссариона на допросе показал, что тот «проживает на родине» (см. гл. 15, док. 53).

Иосиф Иремашвили утверждал, что детское знакомство с Сосо Джугашвили началось с того, что появившийся в классе духовного училища новый мальчик одержал верх в грузинской борьбе над Иремашвили, прежним школьным чемпионом. Рассказывая о совместных детских забавах, Иремашвили описывал Джугашвили как склонного уже тогда к жестокости, верховодившего сверстниками, главным его удовольствием было ползать по скалам, «подниматься на высокие вершины, лазать по пещерам и ущельям»^[123] . П. Капанадзе в так и оставшейся не опубликованной книге (вероятно, на публикацию не дал разрешения Сталин) тоже говорил о Сосо как о лидере в играх, якобы лучше всех плававшем и нырявшем^[124]. Такого рода рассказов, снабженных убедительными на первый взгляд подробностями и исходящих от соучеников и товарищей детства из Гори, насчитывается множество. И всюду он – лидер, предводитель, вожак, а то и защитник товарищей. «Сосо плавал так хорошо, что в этом отношении никто не мог с ним равняться. С ним мог конкурировать лишь торговец овощами Миха Бицадзе (он великолепно плавал), но ведь это был мужчина во цвете лет… Мальчики – сверстники Сосо специально приходили поглядеть, как хорошо плавает Сосо. Он часто без передышки переплывал Куру туда и обратно»; «в бросании мяча рукой или лаптой Сосо не имел себе равного среди сверстников» (Д. Папиташвили). «Мы мастерили лук и стрелы, деревянные мечи и играли в «войну». Сосо выстраивал нас в ряд, сам выступал впереди в роли командира, а мы, по его команде, молодцевато вышагивали по площади»; «Сосо лучше всех владел рогаткой. Никто из сверстников не мог равняться с ним в этом. Удивительно точно умел он целиться! Упражнялись мы в метании камней из пращи. Пущенный Сосо камень положительно терялся в небе, да и в цель он умел попадать прекрасно»; «Мы играли также в разные осмысленные игры. Из этих игр Сосо особенно любил „везирианоба“. Когда мы выбирали его „властителем“ […], он давал своим „визирям“ […] очень остроумные распоряжения. Он обычно требовал, чтобы рассказали ему хорошую сказку» (А. М. Цихитатришвили).^[125]

По более позднему свидетельству дочери – С. Аллилуевой, Сталин вообще не умел плавать^[126]. А полученная в детстве травма привела к усыханию и ограничению подвижности левой руки^[127]. Он физически не мог плавать, бороться, лазать по скалам, соперничать с другими мальчиками в подвижных играх. Сын Л. П. Берии, ссылаясь на мать Сталина, утверждал, что Сосо был слабым, хилым мальчиком и переплыть Куру было его несбыточной детской мечтой (см. док. 12).

На сохранившихся групповых фотографиях учеников Горийского духовного училища Иосиф Джугашвили стоит в последнем ряду, едва выглядывая из-за голов одноклассников, превосходящих его ростом. В последнем ряду он и на групповом снимке семинаристов. Зато Иосиф Иремашвили неизменно располагается полулежа на самом первом плане^[128].

Очень сомнительно, что маленький Сосо Джугашвили, физически слабый, самый бедный ученик в классе, мог претендовать на какое-то лидерство среди сверстников и тем более верховодить ими. Цветастые рассказы вкупе с сообщениями, что он к тому же лучше всех знал народные сказки и предания, уже в училище выказывал характер бунтаря, с раннего детства вступался за обездоленных и разъяснял друзьям сущность социальной несправедливости, – все это лишь проявления склонности горийских жителей к мифотворчеству. Они по тем же законам классического мифа и волшебной сказки наделяли будущего вождя качествами чудесного, необыкновенного ребенка. Если же попытаться отсеять заведомо неправдоподобное, в остатке мы увидим обычного мальчика, умного, способного, в меру шаловливого, имевшего причины чувствовать себя рядом со сверстниками ущербным физически и социально (бедность, распавшаяся семья), старавшегося компенсировать это усердной учебой. Если уже в том возрасте он и обладал какими-то незаурядными качествами, то увлекшиеся неумеренными славословиями свидетели его детства как раз о них-то и не поведали.

Документы

Город Гори с юга и запада омывают Кура и Лиахва. Он окружен плодовыми садами. В городе возвышаются развалины древней крепости – памятника средневековья.

В старом Гори было около восьми тысяч человек населения, много церквей, лавок, духанов и на весь тогдашний уезд четыре учебных заведения: городское четырехклассное училище, духовное четырехклассное, учительская семинария и женская прогимназия.

Гогохия Д. На всю жизнь запомнились эти дни // Рассказы старых рабочих Закавказья о великом Сталине. М., 1937. С. 7.

№ 1

Н. С. Хрущев:

Сталин рассказывал о своем отце, что тот был сапожником и сильно пил. Так пил, что порою пояс пропивал. А для грузина пропить пояс – это самое последнее дело. «Он, – рассказывает Сталин, – когда я еще в люльке лежал маленьким, бывало, подходил, обмакивал палец в стакан вина и давал мне пососать. Приучал меня, когда я еще в люльке лежал». Об отце его не знаю, как сейчас в биографии Сталина написано. Но в ранние годы моей деятельности ходил слух, что отец его – вовсе не рабочий. Тогда придирались, кто какого происхождения. Если обнаруживалось нерабочее происхождение, то считался человеком второго сорта. […]

Итак, говорили, что у Сталина отец был не просто сапожник, а имел сапожную мастерскую, в которой работало 10 или больше человек. По тому времени это считалось предприятием. Если бы это был кто-либо другой, а не Сталин, то его бы на партчистках мурыжили бы так, что кости трещали. А тут находились объяснения обтекаемого характера. И все-таки люди об этом говорили. Я этот факт здесь просто припоминаю. Он не служит поводом для каких-нибудь особенных выводов, ибо не имеет никакого значения. Я просто рассказываю, как тогда относились к такого рода вопросам.

Хрущев Н. С. Время, люди, власть: Воспоминания. М., 1999. Т 2. С. 118.