Получив с почты это письмо, Алексей Степанович прочитал его и закурил папиросу, но вдруг почувствовал сильную боль в голове, а вместе и отвращение к табачному дыму, и ночью не курил. На другой день принимался, по привычке, закурить папиросу четыре раза, а дым глотать не мог от сильной боли в голове. И отстал от курения легко, между тем как в предшествовавшие два года, как ни принуждал себя отвыкнуть от курения, не мог. И хотя сделался болен, но все-таки курил по 75 раз в день.
В Борисовской женской пустыни Курской губернии в числе сестер обители находилась одна молодая послушница, которая так пристрастилась к одному мирскому семейству, что часто, несмотря на запрещение м. игумении, посещала его, притом даже против своего желания. По совету некоторых сестер, она письменно обратилась к батюшке о. Амвросию, открыв свою немощь, и просила его св. молитв. Вскоре она увидела во сне, будто какой-то благолепный старец привел ее к иконе Божией Матери и сказал: «Помолимся Царице Небесной!» С этими словами старца послушница проснулась и рассказала сестрам виденное. Ей объяснили, что это являлся ей старец Амвросий, которого она до того времени никогда не видала. Вскоре затем она получила от батюшки ответ на свое письмо, который ее очень успокоил. Когда ей после этого опять приходило желание пойти для свидания с упомянутым семейством, она всегда прочитывала письмо старца, и желание ее проходило. Впоследствии она совершенно освободилась от этой привычки и начала жить по-монашески, прекратив близкое знакомство с мирянами.
Охранял о. Амвросий своих духовных детей и от вражеских искушений. Так иеромонах Дорофей рассказывает о себе следующее: «По поступлении моем в 1874 году в Оптину пустынь мне поручено было поварское послушание. Прошло полгода, и вот в келлии моей начались по ночам вражеские страхования. Представлялось мне, будто ко мне приходит какой-то старик, который невнятно произносит молитву; посуда в келлии гремела без всякой причины; кровать моя тряслась, и на меня наваливался враг. А когда, бывало, при этом от страха я закричу или вздохну, то слышу явственно голос и слова: „Уж хуже этого нет ― ох!“ Пошел я сначала к о. Анатолию и рассказал ему о вражеских страхованиях, но тот послал меня к батюшке Амвросию. Старец, выслушав меня, сказал, что бояться я не должен, а для отгнания вражеского страха должен произносить молитву Иисусову. После сего все страхования прекратились, и я всегда спокойно оставался в келлии».
Нечто подобное происходило несколько раз и в Шамордине; слышались стуки в двери и в окна и т. п. Когда батюшке сообщили об этом, он сказал: «Ну, больше не будет стучать». ― «А кто же это стучит, батюшка?» ― спросили его. ― «Кто стучал, не будет больше стучать», ― ответил опять старец.
Теперь нам остается сказать еще о том, как батюшка о. Амвросий и после своей кончины не оставлял своею помощью нуждающихся в ней.
В октябрьской книжке «Душеполезного чтения» за 1897 год помещено письмо некоего Николая Яковлевича Широкова Вятской губернии Глазовского уезда к оптинскому старцу иеросхимонаху Иосифу следующего содержания: «Я, ― пишет Широков, ― был весьма болен, страдал болью ног и головы. 26 ноября прошлого 1896 года приносит отец мой от сельского нашего священника книгу «Душеполезное чтение», в которой я и нашел статью про о. Амвросия. Прочитав ее и размыслив немного, начал я душевно молиться к о. Амвросию об исцелении моих недугов и, помолившись, тонким сном уснул. Только что успел заснуть, как вдруг заблистал передо мною необычайный свет, который вскоре исчез, только остался один след от него в виде облака. И вдруг слышу шаги идущего человека. В скором времени вижу пред собою мужа, украшенного сединами, в мантии, с крестом на груди. При сем я постараюсь описать его приметы: росту он невысокого, лицо истощенное постом, и потому оно весьма светлое; нос с горбинкой, волосы седые, не весьма густые, борода седая тоже не густая, а голос его весьма звучный. Кроме того, на левой его руке были четки, а в правой руке посох. Вот он подошел к моему ложу и говорит: «Чадо Николае! Востань, поспеши в церковь, отслужи молебен св. Амвросию Медиоланскому, и получишь облегчение скорое». Он взял меня за руку, благословил и дотронулся своим посохом до моих ног, которые и почувствовали скорое облегчение. Дал мне что-то вроде просфоры поесть, и вдруг в голове у меня зашумело. Я тогда весьма ужаснулся и подумал, что уж головы у меня нет на плечах. Но вот сей старец покрыл ее мантией, и вскоре я почувствовал облегчение. Старец еще раз благословил меня, и я сподобился облобызать его светлую руку и при сем осмелился спросить его: „Как вас звать по имени?“ Он мне ответил: „Кому, ― говорит, ― я велел тебе отслужить молебен, того и имя я ношу, я ― иеросхимонах Амвросий из Оптиной пустыни“. Сказав это, он сделался невидимым. Пробудившись, я очень обрадовался, что выздоровел. И родные этому тоже очень обрадовались. Все-таки об этом явлении я не открыл им вскоре, а записал его только в свою памятную книжку. Но вот ныне опять явление это повторилось. Отец Амвросий явился мне во гробе лежащим, повитым в схиму, и говорит: „Что же ты, раб Божий Николай, умалчиваешь о делах милости Божией, т. е. не сообщаешь Оптиной пустыни об исцелении?“ Только поэтому-то я и осмелился сообщить о вышесказанном Вашему Высокопреподобию и при сем просить вас, о. Иосиф, не оставить без внимания мой рассказ и для пользы другим поместить его в жизнеописании отца Амвросия».
Подобный же случай рассказывается в письме к Л. О. P., живущей в Шамордине, от 23 февраля 1898 года. «Вчера приезжал В. и рассказывал, что одна дама, родственница Л., ему писала из Москвы, что у нее муж был очень болен. Доктора отказались лечить, и он совсем умирал. В одну ночь видит он около своей постели старца, который над ним молится и говорит: „Отслужи молебен св. Амвросию Медиоланскому“, ― и скрылся. Больной сказал это жене, и они отслужили молебен. Он приобщился и с тех пор начал поправляться, даже встал с постели, но никому не говорил об этом явлении старца. Когда же он стал чувствовать себя совсем хорошо, ему опять явился этот же старец (бывший больной его узнал) и говорит: „Ты теперь совсем здоров; зачем же ты скрываешь и не говоришь о своем исцелении? Надо говорить; а старец пред тобой ― Оптинский Амвросий“. И скрылся.
Когда В. рассказывал об этом случае, ― продолжает автор письма, ― я позавидовала, а на душе как-то радостно стало, ― я не могу и высказать. Родной наш и нас, может быть, не оставляет».
Одна шамординская послушница, под влиянием постигших ее скорбей и неприятностей, хотела уйти из монастыря. В это время является ей во сне покойный старец Амвросий и говорит: «Никуда не уходи, а живи на одном месте. От скорбей не уйдешь, а лучше не найдешь. Надо терпеть!» Послушница успокоилась и осталась в обители.
Вот еще замечательный рассказ С. А. М. «В 1880 г. я окончила курс в институте. 1881 года 3 февраля я открыла школу с пансионом для детей обоего пола. Школу открывала я с матерью совершенно без всяких средств, так как я и мать ушли от женатого брата, который решительно ничего нам не дал. Моя мать была очень верующая старушка, и на мой вопрос, на кого она надеется, открывая школу без средств, она мне кротко ответила, указывая при этом на большой образ Спасителя: „Вот на Кого я надеюсь! Он мне поможет“. Я сильно раздражилась ее ответом и резко ей сказала: „Что же? Он вам что-нибудь скажет?“ Она опять кротко ответила мне: „Да, Он мне скажет!“
Итак, несмотря на мой протест и моих сестер, мать моя все-таки энергично принялась за устройство школы. С первого же месяца дела наши пошли отлично, так что к концу года помещение оказалось недостаточным, и мы принуждены были снять большую квартиру. Не долго мне пришлось поработать с моею дорогою старушкою матерью. В 1882 году она внезапно заболела, и в три дня ее не стало. Осталась я одна и продолжала работать, а дело пошло еще лучше, так что я уже начала хлопотать об устройстве прогимназии. Но Бог судил иное: случился переворот в моей жизни и неожиданный, и ужасный для меня.
1887 г. 26 августа, окончив занятия в школе, я поехала в имение на именины к моей подруге. В этот день вполне здоровая, довольная, я была необыкновенно весела. После обеда одна из моих подруг просила меня проделать с нею опыт внушения мыслей. Я хотя и очень любила этим заниматься, но тут почему-то стала упорно отказываться. Долго меня уговаривали, и я наконец согласилась. Надо было взять какой-либо предмет и заставить внушаемую перенести его с одного места на другое. Подхожу к комоду, на котором было много разных вещиц; тут же стояла девятичинная просфора, которую священник привез имениннице. Вот, недолго думая, я беру просфору и переношу ее на умывальник и говорю присутствующим: „Вот, господа, Женя (подруга) должна взять эту просфору и перенести ее на комод“. Все согласились. Зову Женю из другой комнаты, завязываю ей глаза, беру ее за руки и усиленно начинаю ей внушать, чтобы она подошла к умывальнику, взяла бы просфору и отнесла ее на комод. Она быстро подошла к умывальнику, но, немного постояв, начала кружиться и тут же упала без чувств, к просфоре же даже руки не протянула. Ее подняли, понесли на балкон и скоро привели в чувство, а я пошла в столовую, села к столу и только сказала: „Господи, как ужасно“, ― и с этими словами упала в сильнейшем припадке, который повторялся в час до 20 раз, так что я совершенно ослабела, меня уложили в постель и послали за доктором. При всем том, всю ночь, до 4-х часов утра, были со мною припадки; наконец, я попросила отвезти меня домой. По приезде домой припадки опять начались, и, несмотря ни на какое лечение, ни на тщательный уход, болезнь все усиливалась и усиливалась, так что в конце сентября, после консилиума, врачи настоятельно потребовали закрыть школу и меня поместить в деревню. Но и при полной изоляции в деревне было мне не легче; наоборот, к припадкам прибавилась еще и сильнейшая тоска. В таком состоянии я прожила у племянника, земского врача, три года. Наконец, он уехал в Москву, а меня оставил опять у своей матери. Тут мне делалось все хуже и хуже. Один раз, помню, мне было особенно тяжко; тоска меня мучила до такой степени, что я решилась лишить себя жизни. В сильнейшей тоске еду к своей сестре, плачу, мечусь и говорю, что больше не могу жить. Сестра меня начинает уговаривать и, между прочим, просит меня приобщиться, так как я три года, т. е. как заболела, не была в церкви и не приобщалась Св. Таин. Но я и слышать не хотела о причащении. Не знаю уж как, но все-таки меня уговорили приобщиться. Повезли меня на другой день в Троицкий мужской монастырь; там я отстояла обедню; после обедни подходит ко мне иеромонах, которого просила сестра, и предлагает мне идти в келлию на исповедь. Я исповедовалась, а после и говорю ему: „Ну, батюшка, а завтра приобщаться я не приеду“. Он меня начал уговаривать, а я и слышать не хочу. Но все-таки на другой день приехала к утрене и обедне. Обедню стояла спокойно, а как запели „Отче наш“, так я не могла с собою справиться и хотела бежать из храма; но иеромонах стоял около меня и не пустил. Я вся побледнела, начала трястись, и лишь только вынесли Св. Дары, как со мной сделался демонический припадок, так что священник с Дарами ушел обратно в алтарь, боясь, что я могла вытолкнуть чашу. Восемь монахов едва со мной справились, подвели и приобщили, но я уже ничего не помнила, только после успокоилась. Иеромонах, видя, что со мной произошло, посоветовал мне как можно чаще приобщаться, что я и делала.
Каждый раз, как приобщаться, так наступали демонические припадки, и я мучилась ужасно. Наконец, я поехала в Воронеж к угоднику Митрофану. Там со мной перед причастием сделался жестокий припадок, так что я бежала из храма, разорвала на себе кофточку и чуть не вытолкнула сосуд. В Воронеже меня отчитывал иеромонах, и вот, когда он стал надо мною читать Евангелие, мне стало так тяжело, что я сломала кресло, на котором сидела, и вырвала крест из рук иеромонаха. По приезде из Воронежа, видя, что молитва мне не помогает, я охладела к Богу окончательно и даже стала богохульствовать; обратилась опять к врачам и, по совету их, легла в психиатрическую лечебницу, где мое здоровье еще более ухудшилось: у меня в месяц было 90 припадков; я так ослабела, что уже не могла ходить.
Пролежав в лечебнице 3 месяца, я была переведена в хроническое отделение больницы ― в приют. Припадки стали все реже и реже, но они заменились припадками тоски; тоска до того была сильна, что я не раз покушалась на самоубийство, всегда думала, как бы лишить себя жизни, что и пробовала делать, но покушение никогда не удавалось.
Так я страдала 18 лет, но приобщаться Св. Таин стала уже без припадков. Последний приступ ужасной тоски был 3 июня 1905 г. Тоска была так сильна, что я начала душить себя, и только благодаря одной больной мне не удалось задушить себя. После этого припадка я написала сестре своей письмо, в котором просила ее взять меня из приюта и устроить где-нибудь в деревне: мне казалось, что тоска у меня именно от больничной обстановки и что с переменой места тоска пройдет. Приехала ко мне сестра и вместо деревни предложила мне поехать в Оптину пустынь, которая стоит в лесу и отличается прекрасным местоположением; сосновый лес, который должен принести мне пользу, тянется кругом на много верст. Полное уединение и жизнь в лесу меня очень прельстили, и я решила туда ехать с целью пожить так, как на даче, с месяц. Когда же пришло время ехать в Оптину, то я страшно стала сердиться на сестру, что она меня посылает в совершенно незнакомую местность; стала волноваться и говорю ей: „Ты меня с твоим мужем окончательно хотите погубить; ну, куда я еду одна и больная?! Не поеду я“. Сестра на меня рассердилась, и мы с ней поспорили. Но несмотря на это, я все-таки уехала. Приехала я в Оптину пустынь 7 июля 1905 года. Утром я пошла в скит к старцу, который меня скоро принял и сказал, что гостить у них долго не позволяется и что мне долго и делать-то нечего в Оптиной пустыни. Проходит день-другой, а мне все не по себе и не нравится ничего; в церковь захожу на минуту, не могу долго стоять. 10-го числа мне почему-то очень захотелось почитать жизнеописание старца Амвросия; я спросила эту книгу у монаха-гостиника и зачиталась далеко за полночь, и во время чтения стала испытывать какое-то необычайно приятное состояние души, которого я в жизни не испытывала. И вот во время чтения решила отслужить панихиду на могиле старца Амвросия. На другой день спешу к ранней обедне, а после обедни прошу отслужить панихиду. Мне долго пришлось ждать иеромонаха, который служил панихиды на других могилах. В ожидании панихиды я осталась на могиле старца Амвросия и стала плакать, да так горько, что будто открылся источник слез. Во время панихиды я все время плакала, слезы пошли на весь день. В этот день я должна была исповедоваться. Старец меня послал к духовнику. Пришла я к нему в слезах и стала говорить о своей больной душе; бережно он обошелся с моей больной, настрадавшейся душой. После исповеди он прочитал надо мною особенную молитву, во время которой мне стало очень дурно, и я все просила его поскорее кончить. После окончания молитвы я почувствовала необыкновенную слабость. Выйдя от него, я успокоилась и перестала плакать.
На другой день приобщилась Св. Таин совершенно спокойно и в этот же день выехала в Тихонову пустынь. Когда я из Оптиной пустыни приехала на вокзал, то со мной произошло что-то необыкновенное: весь мой душевный строй сразу изменился, мне стало необыкновенно жаль Оптину пустынь, так что если бы предложили выбрать одно из двух: или все сокровища мира, или Оптину пустынь, то я бы взяла последнее. И вот уже год, как я переродилась; год, как у меня не было ни одного припадка тоски, стала меньше раздражаться, у меня явилась вера в Бога, в загробную жизнь, я поняла цель жизни. Мысль о самоубийстве совсем меня оставила, я считаю теперь себя счастливым человеком, хотя обстановка моей жизни ничуть не переменилась. Я верю, что Господь исцелил меня, по молитвам старца Амвросия, от жестокого недуга, которым я страдала 18 лет.
Мое физическое состояние здоровья плохо, что не позволяет мне оставить приют, но что такое физическая болезнь сравнительно с душевною? Даже и сравнить нельзя. После моей первой поездки какая-то необычайная сила потянула меня в Оптину пустынь, и Господь привел еще побывать на могилке старца Амвросия в том же году в сентябре, потом на Пасху 1906 года и теперь.
Прошел год, как я психически здорова, и не знаю, как мне благодарить Бога и старца Амвросия за такую великую милость».
В дополнение к изложенному можем прибавить, что летом 1911 года мы видели в Оптиной пустыни исцеленную, которая, подтвердив справедливость всего вышеизложенного, с радостью и с глубокою благодарностью к Богу и к старцу Амвросию заявила, что в течение минувших шести лет, прошедших после ее чудесного исцеления, прежнее ужасное состояние невыносимой тоски и припадков к ней ни разу не возвращалось. Она чувствует себя спокойной и жизнерадостной, несмотря на тяжелые внешние условия своего существования. Врачи, лечившие ее раньше, видя ее настоящее состояние, говорят ей, что она вылечилась посредством внушения, но это совершенно неверно. Когда ее лечили в Москве посредством внушения в лечебнице, то ей не только не становилось лучше, а делалось хуже, так, что когда она уезжала из Москвы обратно, то должны были вносить ее в вагон на руках, между тем как отправляясь в Москву для лечения, она еще в состоянии была ходить сама. Не могли оказать на нее влияния в Оптиной пустыни и благоприятные климатические условия, так как она провела тогда в Оптиной всего только пять дней. С. А. имеет твердую и непоколебимую уверенность, что о. Амвросий, исцеливший ее от тяжкой болезни, не оставляет и ныне ее своим попечением. С того момента, как она получила исцеление в Оптиной пустыни, эта обитель, как она говорит и в своей записке, сделалась ей чрезвычайно дорога и, кроме того, сделалась для нее необходимым источником нравственной силы и духовного подъема, так что она стала чувствовать потребность каждое лето бывать в ней для духовного обновления и укрепления. Но при полной своей материальной необеспеченности она не имела никакой возможности предпринимать подобные путешествия. И вот тут-то и сказалась снова заботливость о ней о. Амвросия. Каждый раз, когда наступало лето, обстоятельства складывались так, что у С. А. являлись необходимые средства для поездки, и вот уже шестой год, как она ежегодно бывает в Оптиной пустыни и проводит здесь по нескольку времени исключительно милостию любвеобильного старца Амвросия.
Вышепомянутая С. А. рассказала еще следующий случай: «В сентябре 1908 г. сиделка в приюте св. Елизаветы при Т. губернской больнице, Л. Г., заболела тяжелой формой возвратного тифа вскоре после ее возвращения из Оптиной пустыни. Температура у больной все время держалась очень высокая, и особенно она жаловалась на сильнейшую головную боль. В ночь с 9 на 10 октября (под день памяти батюшки Амвросия) она впала в забытье и видит ясно, что она, больная, лежит в зале на полу в квартире г. N. В дверь входит батюшка Амвросий, подходит к ней и, подавая ей просфору, велит съесть ее, но больная ему отвечает, что она не может есть, потому что язык пересох и потрескался. Батюшка Амвросий говорит ей: „Ступай скорей домой (в приют) и там возьми у высокой барыни, которая ко мне часто ездит, артоса и воды из моего колодца, размочи артос в этой воде и съешь!“ После этого больная очнулась, температура дошла до 41 градуса, и она чувствовала себя очень плохо. В этот день ее пришла навестить ее сослуживица, сиделка Е., которую больная ждала с нетерпением. Лишь только она пришла, как Л. стала ее просить поскорее сходить ко мне и взять у меня артос и воду, при этом она рассказала свой сон.
Приходит ко мне сиделка Е. и передает просьбу больной; я, конечно, сейчас же дала ей артос и воду, но была очень удивлена, так как кроме меня одной никто не знал, что у меня есть артос и вода из скитского колодца, которую я привезла из Оптиной в августе.
Больная, после того как съела артос, крепко уснула; проснувшись, она уже не чувствовала головной боли, температура пала до нормы, и был сильный пот, после этого она стала поправляться. Выписавшись из заразного отделения, Л. опять заняла свое место сиделки и лично рассказала мне о своем сне. Я ее спрашивала, знала ли она, что у меня есть артос и вода из батюшкиного колодца. Она сказала, что не знала, да и правда, ― она не могла знать, так как я никому не говорила».
Приводим еще рассказ рясофорной послушницы Крайшевского Свято-Тихвинского монастыря, Саратовской губернии Аткарского уезда Ксении Алексеевны Шершевой. «Почитаю святым долгом известить вас, ― пишет она настоятелю Оптиной пустыни о. архимандриту Ксенофонту, ― о полученном мною исцелении по молитвам в Бозе почившего старца о. Амвросия. До 30 июля 1906 года я с месяц хворала головною болью, сопровождавшеюся иногда лихорадкою. 30 июля 1906 года утром я, по послушанию своему молочницы, кипятила в печи молоко в горшочке. Вскипятив молоко, я, как помнится, стала закрывать печь и вдруг упала на пол; со мной произошел припадок. Далее я ничего не помню. Когда очнулась, то на вопросы окружающим не могла отвечать, не могла произнести ни одного слова, сделалась совершенно немою. Доктор в слободе Елань, Аткарского уезда, верстах в 15 от нашей обители, к которому я раза два ездила, заявил, что надежда на полное излечение мала, и что если и будет поправка, то незначительная; говорить будет едва понятно, неправильно, а как раньше говорила ― не будет говорить. По благословению нашей матушки игумении я отправилась в сопровождении наших монахинь в Оптину пустынь, для поклонения и испрошения св. молитв старца батюшки о. Амвросия, куда и прибыла 14 августа 1906 года. В Оптиной пустыни в первый же день приезда моего я отслужила панихиду у могилки батюшки. Затем исповедовалась, приобщилась Св. Таин и особоровалась. Сначала я не могла нагибаться для поклонов по болезни шеи. Я брала песочек с могилки о. Амвросия, глотала его, а также ― опустив его в бутылку с водою ― пила эту воду и мочила ею голову. Ходила часто на панихиду при могилке батюшки. 21-го и 22-го я натощак пила масло от лампады у образа на могилке батюшки. 22 же августа после обеда пошла в скит, и по дороге, около колодца батюшки Амвросия, случился у меня пароксизм кашля, во время которого в горле что-то оторвалось, и я проглотила. По совету спутницы-монахини я подошла к колодцу, напилась воды из него, и на вопросы ее, обращенные ко мне, вдруг стала отвечать ей ясно, отчетливо, сама в то же время удивляясь этому обстоятельству. Я заплакала от этой радостной неожиданности, а монашенка с удивлением отступила от меня, слыша меня говорящею. С того времени я говорю совершенно свободно, как и прежде, до припадка, без всяких затруднений в речи. С глубокою благодарностью отношу свое исцеление к молитвенному заступлению батюшки о. Амвросия, к которому я прибегала за помощью, бывая часто на могилке его и прося молитв его о мне, грешной. Засвидетельствовать же болезнь мою и приключившееся мне в монастыре внезапное и чудесное исцеление могут сопровождавшие меня из нашего монастыря в Оптину пустынь: казначея монахиня Ангелина, монахиня Евфимия, рясофорные послушницы Евфимия, Домника, Мария. 1906 года августа 24 дня. Козельская Оптина пустынь. Рясофорная послушница Ксения».
Глава XII. ЗАКЛЮЧЕНИЕ
Мы закончили наше повествование о жизни, высоких подвигах и благодатных дарованиях батюшки о. Амвросия. Окидывая последним, общим взглядом всю его необычайную, святую, подвижническую жизнь, мы видим, что наиболее характерною чертою его духовного облика была одушевлявшая его деятельная, спасающая любовь. Он не был равнодушным зрителем человеческих скорбей, он горячо откликался на них, принимал их в свое широкое сердце и своим богопросвещенным разумом изыскивал средства к их уврачеванию. Скорби людей бывают различные ― есть скорби материальные: нужда, телесные болезни; есть скорби духовные: муки души от сознания своей испорченности, своего неумения жить, непонимания смысла жизни, духовной растерянности.
Есть люди, их особенно много среди образованной молодежи, неравнодушные к горю ближних, но не видящие далее материального горя, горя бедности. Они готовы самоотверженно идти на помощь страдающему ближнему, но на помощь исключительно внешнего характера: избавить от материальной нужды, изменить внешние условия существования. Не такова истинная, всеобъемлющая любовь христианская.
Она и внешнему горю сострадает, но она видит и чувствует несравненно глубже; она проникает в самую душу человека и там видит ее коренное страдание; то страдание, которое не излечивается внешними мерами, а требует духовного воздействия искренней, возрождающей, спасающей во имя Бога любви. И о. Амвросий в высшей степени обладал этим даром. Как мы видели, он и внешними способами облегчал материальное человеческое горе, но вместе с тем он охватывал своим любящим чувством всю душу человека, умел постигать ее сокровенную духовную скорбь и на нее именно изливать целительный елей своей сострадательной заботливости и ласки, возводить ее к Небу, к Богу. Вот почему люди, приходившие к нему с душою разбитой и, казалось, навеки умершей, выходили от него воскрешенные, оживленные, радостные, спасенные, верующие. Мы видели на страницах жизнеописания много примеров подобного духовного возрождения. И едва ли мы ошибемся, если скажем, что значительное большинство насельниц Шамордина и многие из обитателей Оптиной именно спасающей любви старца Амвросия обязаны началом своей духовной жизни.
Русское общество поняло эту черту духовного облика старца Амвросия. Оно поняло, что этот человек не был ни суровым монахом-отшельником, ни жестким обличителем человеческих недостатков и немощей, ни отвлеченным богословом; он был сама живая любовь, умевшая стать в непосредственную близость со всякою скорбящею и обремененною душою, принять на себя ее немощи и скорби, согреть, утешить и воззвать ее к новой, бодрой, чистой и радостной жизни. И потому-то он и стал духовным центром, притягивавшим к себе не только простолюдинов, стремившихся к нему, как к человеку Божию, человеку святой, богоугодной жизни, но и людей образованных, искавших в нем учителя жизни, указывавшего путь к истинному счастью души, научавшего знать и любить Бога.
Отец Амвросий разрешил для русского общества его давний и столь трудно разрешимый вопрос о том, что делать, как жить, для чего жить; он разрешил русскому обществу и другой роковой вопрос о слиянии образованных классов с простым народом. Он сказал русскому обществу, что смысл жизни заключается в любви, но не в той гуманистической, безрелигиозной любви, которую провозглашает некоторая часть нашей интеллигенции и которая выражается в мерах внешнего исправления жизни, а той истинной, глубокой, христианской любви, которая охватывает всю душу своего ближнего и исцеляет своею живительною силою ее самые глубокие и мучительные язвы. Отец Амвросий разрешил и вопрос о слиянии интеллигенции с народом, объединив их в своей келлии в одном общем чувстве покаянной веры в Бога. Таким образом, о. Амвросий указал русскому обществу единый спасительный путь жизни, указал ему истинное и прочное основание его благополучия, во-первых, духовного, а затем, как следствие, и материального.
Спрашивается теперь, на какой почве возрос этот дивный учитель жизни нашего времени? Он возрос на почве православия, он воспитан Православною Церковью. И невольно хочется еще раз повторить то, что было сказано нами в предисловии. Что бы ни говорили враги Церкви, враги православия, как бы ни поносили они эту нашу народную святыню, но не оскудела еще Православная Церковь и, в частности, наша Русская Церковь, благодатию Божиею! Еще действует в ней эта благодать, еще возращает великих светильников веры и благочестия для нашего вразумления, для нашего утешения. Признаем этот многознаменательный и радостный факт не с чувством гордости и тщеславия, не для пустой похвальбы своими праведниками, а для смиренного благодарения Господа, милующего нас и спасающего, признаем для того, чтобы еще более оценить и полюбить нашу Святую Православную Церковь со всем ее спасительным строем; чтобы укрепиться в искренном, детском и разумно-сознательном послушании ей, чтобы ничего так не страшиться и не опасаться, как сознательного или бессознательного отпадения от нее, от ее вековых путей и заветов! Своим высоким примером о. Амвросий ясно показывает нам, что лишь в Церкви Христовой достигается полнота истинного христианского совершенства, находится прямой и верный путь к вечному спасению, а потому, кто хочет совершенствоваться и возрастать во Христе, кто хочет достигнуть жизни вечной, тому нет иного пути, кроме указанного Церковью Христовой, носительницею вечной истины и благодати.