Разбитое зеркало: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Это Дима, — представляет ему меня Леля. — Помнишь Диму Макшеева?

Он протягивает узкую, лодочкой, ладонь:

— Здравствуйте, Дима. Очень, очень рад.

Ему подносят цветы, свертки, он кланяется, улыбается преисполненный значимостью торжества. Какой-то до ломкости поджарый, благородно-изящный, чем-то напоминающий Арлекина.

За столом чокается с каждым, пригубливает рюмку и опять благодарит. Кажется, всем весело, но я чувствую себя скованно, и опекающая меня Леля подливает и подливает в мою рюмку вина. Справа от меня Валентина, по ту сторону заставленного всякой всячиной стола — дочери именинника: Марина и Ариадна — Маришка и Арка, как звали их когда-то давным-давно. С детства помню Маришу в красненьком в белый горошек платьице с большим бантом на голове, помню, как тихую, обиженную богом Арку дразнили ребятишки… Сейчас она пытливо вглядывается в меня, словно силится вспомнить что-то далекое, все ускользающее из ее смутного, так и оставшегося детским сознания. А Мариша, наверное, и вовсе не помнит — кто я, она оживленно болтает о своих детях с младшей сестрой, родившейся уже после войны, и обе они совсем не похожи на молчаливую постаревшую Арку. Мужья их переговариваются по-эстонски, флегматично пьют, вежливо аплодируют, когда Лелин брат, развернув рулон плотной бумаги, читает сложенные в честь юбиляра стихи. Вместе со всеми я подымаю очередной тост и тоже аплодирую стихам, аплодирую, когда Леля, попросив тишины, предлагает Павлу Эрнестовичу спеть. Но мне все еще не по себе — зачем я здесь?

Тонкими пальцами Павел Эрнестович ударяет по дрогнувшим струнам поданной гитары, склоняет лысую голову.

Он поет под Вертинского, чуть манерно, томно-устало и, видно, доволен, что его просят, что может петь. Закончив на замирающей ноте, не выпуская из рук гитары, галантно раскланивается.

А Марина вместе с сестрой начинают шутливую эстонскую песню; мгновенно оживившиеся их мужья громко подхватывают, и вот уже, взявшись за руки, покачиваются в такт песне и поют все.

— Надо встать, — поспешно объясняет мне Валентина. Она уралочка, но давно живет в Эстонии и знает здешние обычаи, — Потом все — на стулья.

Она торопливо скидывает под столом туфли, ей забавно, но она старательно исполняет ритуал. И я тоже, покачиваясь в лад со всеми, встаю и выкрикиваю какой-то припев.

Шумит застолье, мешается русская и эстонская речь.

перекрывая шум, запевает Аполлинарий Станиславович.

Ему бы в оперу — такой у него тенор. Уже много лет они с женой поют в заводском хоре, вчера Леля показывала цветное фото на обложке журнала — крупным планом оба сняты во время какого-то праздника.

Ширится, разливается песня, кажется, голосу тесно, кажется, зажги свечу — погаснет.

Мнится что-то далекое, не то явь, не то сон: переходящая в поросший ромашками земляной вал монастырская стена, хоругви крестного хода, черные клобуки монахов…

— Голос у вас прекрасный, — говорю Лелиному мужу, когда он умолкает, но в комнате еще витает отзвук песни. — Надо было в певцы.

— Чего об этом теперь. — От его лица медленно отливает краснота. — Мальчишкой в хоре пел в Нарве.

— И я в Нарве учился. В сорок первом. Последний год…

Он встряхивает тяжелой головой.

— Тоже нарвский. А меня, слышь, хотели было в польскую армию. В Свердловске уже, нашу семью туда эвакуировали. Когда брат на фронте погиб, пошел записываться добровольцем, год себе прибавил, чтобы взяли. Фамилия польская, отец-то из поляков, направим, говорят, тебя в Войско Польское. «Я же по-польски ничего не понимаю, — говорю. — Я из Нарвы, нарвский». — «Из Нарвы? Тогда — в Эстонский корпус». Так в этом корпусе от Великих Лук до самых островов. — Аполлинарий Станиславович надолго задумывается. — А в Нарве уже ничего того нет, камня на камне не осталось. Ты не езди туда, тяжело будет. Не надо. Давай, слышь, выпьем за Нарву.

Кто-то включил радиолу, заглушает разговоры кричащая музыка, отодвинув стулья, молодые танцуют что-то современное, постепенно увлекая всех. И я, то ли от выпитого вина, то ли поддавшись общему веселью, больше не чувствую себя отчужденным. Передо мной стучит каблучками Валентина, и трогательно смотреть, как у нее все получается на русский манер, отплясывает не то «барыню», не то сибирскую «подгорную». С Урала она, это же с Сибирью рядом… А я здесь рос, теперь оттуда. Лелин муж сказал: «Я — нарвский». Кто же я? Кивиыльский? Ленинградский? Или васюганский? Сорок лет там, в Сибири, уже сорок. Маленькая часть жизни здесь, и вся жизнь без этой частицы там.

— Что же Николай Алексеевич не пришел? — спрашиваю запыхавшуюся Лелю, когда смолкает музыка.

— Да он совсем больной, — Леля утирает лицо платочком. — Никуда из дома не выходит. Вчера только ради тебя пришел, очень увидеть хотел. Верно. Отца твоего он уважал. Плохо с сердцем у него, заметил, наверное? Тоже пережил много. В сорок первом зеленые чуть не расстреляли — кайтселиитчики эти самые, да омакайтсе. Наши только отступили, а они из леса и начали управу чинить — расстреливали у Коксовой горы комитетчиков и активистов, которые эвакуироваться не успели. Приговор на месте, и все. Мама в последнюю минуту каким-то чудом его спасла. Потом немцы в лагере еще сколько мытарили. Да и после всякое было. Ты к Коксовой горе не сходил?

— Нет.

— Там столько людей зарыто. Концлагерь же здесь в Кивиыли был, прямо за нашим огородом колючей проволокой немцы обнесли. Когда первых наших пленных вели, Магда ко мне прибежала. Помнишь, тоненькая такая, в одном классе со мной училась? — «Лелька, пленных ведут!» Схватили хлеба, выбежали на дорогу. Гонят колонну. Боже — израненные, оборванные, которые босиком…

Льется с пластинки сладкоголосое пение — не то Джонс, не то Пресли. Опять танцуют молодые.

— …Копаю картошку, а они из-за проволоки смотрят. Стоят, как скелеты. Не просят, ничего не говорят, стоят и смотрят. А я копаю, копаю, все ближе к ним, вижу, вроде часовой отвернулся, шур под проволоку картошку из ведра, сама голову боюсь поднять, душа бог весть где. На работу мимо нас их гоняли. Соседка скажет: «Девочки, я хлеба собрала, а вы уж передайте, я не могу, боюсь». Подбежим куски на ходу сунуть, конвоиры отнимают, а тебе автомат в бок. Мертвых на подводе к Коксовой горе возили, свалят там, сверху горячий кокс с вагонеток…

Крутится пластинка, томное, сладострастное поет голос… Стараюсь понять, представить, как это было — зеленые, концлагерь, страшный ров у Коксовой горы…

Павел Эрнестович подсел рядом:

— Знаете, Дима, я рад, что вас вижу. Да, да, я хорошо помню ваших родителей.