Спора-то – антитело. Антитело стремится к ране. До сих пор я – просто инертная частица в чужом организме. Время пришло обернуться враждебной и агрессивной.
Всяких чудных пушек на мне больше нет, но у Н-2 отличная кунгфушная хватка. А тут, глубоко в фундаменте адской машины, обязана быть важная машинерия. Не обязательно жизненно важная, мне хватит и просто важной. Чтоб лейкоциты пришли в движение, можно и не повреждать сердце или мозг, любого участка живой ткани достаточно.
Например, того куска, за каким я спрятался.
Поднимаю кулак, бью – ничего.
Еще раз – появляется вмятина. Кажется. Возможно, лишь рябь перед глазами.
Нахожу сочленение, запускаю пальцы под него, тяну – подается слегка. Тяну снова, изо всех сил.
Целая панель отдирается, словно крышка с банки кошачьего фарша. Сверкают голубые искры.
Оно самое.
Голубой свет угасает, разгорается оранжевый. После каждого удара трещат и сверкают ветвистые оранжевые разряды. За тридцать секунд вся отодранная полоса – один сплошной разряд.
Антителам и тридцати секунд не требуется. Они струятся от главного потока, будто вдруг продырявили невидимый шланг, черные сердитые облака в поисках места, где можно разразиться грозой. Им нипочем ветер, они летят поперек воющего кошмара, вовсе его не замечая. Они – не дым, не облако инертных частиц, они – коллектив, миллиарды единиц, действующих сообща. Смотрю в их клубящуюся тьму и вижу миллионы слабеньких искорок, перебегающих в облаке. Наниты общаются: договариваются, планируют. Дескать, структурное повреждение на уровне таком-то, ослабленное питание магической штуки номер такой-то.
Чужеродное тело.
Вторжение извне.
Вот он!
Меня окутывают целиком, колышутся вокруг чудовищной амебой. Комбинезон загорается: вид – словно с орбиты на пылающий тропический лес в Амазонии, когда половина Южной Америки одета в оранжевые сполохи. Однако дым не поднимается от множества крошечных огоньков на моем теле, но падает на них, проливается ливнем, конденсируется – как если бы ролик про бразильский лес прокрутили в обратную сторону. Комбинезон впитывает споры, сияние моих рук и ног угасает, и пару моментов не происходит ничего вообще.
В кончиках пальцев начинается покалывание, они светятся.
Сияние исходит от меня, рвется из глубин Н-2. Это возрожденные споры, пепел, обратившийся в пламя. Они исходят сонмищем звезд из моих рук, ног, груди. Их такое множество, такая масса – они унесут всего меня с собой… Не мои ли молекулы разлетаются, не мое ли тело распадается в сияющий туман?
Вдруг я весь пылаю белым пламенем, словно гребаный ангелок.
Остальное, как говорится, история.
Конечно, шпиль выбросил свою дозу спор – на то мы и рассчитывали. Выбросил в положенное и предсказанное время, но уже после того, как мы гомотрахнули его скорпионное брюхо, и когда нанопыль разлетелась по Манхэттену, несла она наше семя, а не цефовское. Тунгусская итерация разнесла гадов, будто микроволновка козявок.
Оказалось, мы подошли к самому краю ближе, чем воображали. Все прочие шпили, выскакивавшие в Манхэттене, были всего лишь прототипами, бета-версиями. Тестировали, подгоняли, стреляли единственный раз и замирали навсегда. Но штука в Центральном парке была настоящая, массовая, жуткая погибель. Эта башня выстрелила бы спорами, способными размножаться в людских телах. А тогда уже не только Манхэттену была бы крышка, и не только Нью-Йорку, и не паре прилегающих штатов. Помахало бы ручкой все человечество на гребаной планетке Земля. Так яйцеголовые мне сказали. Правда, они на самом-то деле совсем фишки не рубят.
Роджер, мне кажется, они не совсем понимают даже это. Я не думаю, что мы выиграли. Уверен: все только начинается, и твои боссы тоже думают именно так.
Голд сумел заглянуть в харгривовские данные, в записи информации, шедшей от Н-2. Голд видел то же, что и я, Голд знает и то, что я тебе сегодня не рассказал, а доступное Голду доступно и твоим боссам.
Мне наши с цефами дела представляются неурядицей в доме с множеством комнат и жильцов. Вообрази: жилец просыпается среди ночи из-за шума над головой и отправляется выяснить, в чем дело. Соседей будить, конечно, не хочет – ведь, скорее всего, это белки, или кот лампу перевернул, или другая мелочь в этом роде. С чего ради соседей тревожить?
Но там не белки и не кот, а если и кот, то выучившийся обращаться с дробовиком, лежащим на каминной полке, – и теперь сверху раздается хороший «бу-бух». А еще, возможно, стон или крик боли, призыв помочь. И вот прочие садовые инструменты, спящие в соседних комнатах, потихоньку просыпаются и хотят узнать, что же случилось. Хотят узнать, что с их приятелем, где он. Может, даже хотят позвонить хозяевам – пусть заглянут и разберутся.
Как думаешь, Харгрив сумел бы разъяснить сейчас, прав я или нет?
Ну да, ну да, старик всегда имел в запасе пару козырей. Но, Роджер, не спеши сожалеть о нем. Не забывай: Харгрив не в одиночку все проделал. Да все ж написано, в конце-то концов, прямо в названии его гребаной компании.
Скажи-ка, Роджер: что тебе известно о парне по имени Карл Раш?
Тайная комиссия
Фортуна улыбается смелым!
Об авторе