Я почти вижу, где лестница, – на ее предполагаемом месте экран показывает кучу человекообразных пятен повышенной температуры. Сволочи, прижучили меня – ведь наверняка знают, куда направляюсь! Мать вашу, неужто Харгрив сдал? Кто ж еще, это ж его дом родной, заманил, скотина, глаз положил…
– Вас понял! Стрелять на поражение!
…Не Харгрив это.
Локхарт.
Как-то он сюда пролез, под самым носом Харгрива, людей провел. Камеры наблюдения хакнул, или что-то в этом роде. Не Харгрив здесь тупой злобный придурок, а ты, скотина Локхарт.
Я обхожу лестницу стороной. Лифт охраняют гораздо меньше «целлюлитов», да и те разбредаются, прочесывают окрестности. Знают: только конченый идиот решится воспользоваться лифтом в таких условиях.
Я из таких, однако. Пара оставшихся у лифта недоносков остывают, подтекая красненьким, я в лифте, бодро жму на кнопку – и тут потасовка начинается уже в эфире. Харгрив проломился на коммуникационную частоту Локхарта с компанией и учинил недурную свару на тридцати восьми мегагерцах. Харгрив приказывает стоять и не стрелять, Локхарт посылает на три буквы. Нехорошо про меня говорит, скотина. Монстром обзывает. Впрочем, я не обижаюсь, слова меня не очень-то задевают – чего не скажешь про острые и твердые предметы. В особенности выделяемые парой старых дружков с именами Хеклер и Кох…
Лифт плавно тормозит на уровне фойе. Включаю невидимость и закручиваю броню на полную мощность, прижимаюсь к стенке, сажусь на корточки.
И все равно чуть не откидываю копыта. И все из-за чудесного заоконного вида.
Я под водой. Весь этот гребаный дом под водой. Я гляжу из лифта на фойе, на окна этой самой поганой башни, вделанные в фасад, а окна там повсюду. Здоровенная десятиэтажная хрень целиком из стекла. А за их огромной выгнутой аркой, уложенной набок, – дно озера. Покалеченные авто, ленивые облачка потревоженного ила, тусклые формы в мутно-зеленой воде. Смотрю выше, выше – волны лениво плещут о стекло метрах в тридцати надо мной. Там целый архипелаг плавучего дерьма: картонные коробки, офисная мебель, деревянные опоры для проводов – изрядные жердины, переломанные, как спички.
Гребаный домина, и дом рядом, и куча обломков, заваливших улицы по соседству, сотворили высоченную дамбу к северу от Тридцать шестой стрит, где скопилась отступающая вода. Мы пришли с тыльной стороны, и по чистому везению куча задержавшего воду хлама не развалилась и нас не смыло в Атлантику еще на подходе, словно какашки в унитаз.
Интересно, сколько ж такое везение продлится? Сколько эти стекла выдержат? Наверху похрустывает – миллионы тонн Атлантики хотят в гости.
И в те мгновения, пока я стою, как дебил, рот раззявивши, в лифт сыплется столько свинца, что получаю пять доз в грудь.
Однако ни одна мою шкуру не пробивает. Грохаюсь спиной о стену, и голова включается снова. Похоже, «Коричневый-6» вызвал подмогу, и невидимость особо не в помощь, когда всякий мудак с автоматом знает: ты в коробке два на два метра. Я гоню силу на максимум и прыгаю в фойе, как лягушка с трамплина.
Срубаю пару недоумков еще в полете. Но остаются шестеро, невидимость на нуле, а в фойе не скажу, чтоб очень много мест, где можно спрятаться.
Я отталкиваюсь от стены, прыгаю за стойку с мониторами, за которой обычно сидит охрана, но теперь там окопался «целлюлит», уверенный в отличном выборе позиции. Пришлось его разочаровать. Вокруг аж тесно от пуль, и мне почти хочется, чтоб эти недоумки мазали пореже – ведь половина летящего мимо врезается в окна. Повсюду, куда ни гляну, стекла покрыты паутинкой трещин. Невероятно – но окна еще держатся.
К счастью, размазывание «целлюлитов» по полу – работа серьезная, требующая полной отдачи. Восьмилетний пацан внутри меня умолкает – не до него сейчас. И хотите – верьте, хотите – нет, когда все устаканивается и я остаюсь единственным, способным шевелиться, хотя и трупом, вся круглая стена изрешеченного стекла еще держит воду. Полдюжины панелей почти матовые от трещин, ручейков, струек и фонтанчиков – не сосчитать. Однако целый беспризорный кусок Атлантики давит на эти гребаные стекла, и они, мать их за ногу, держат!
Локхарт отключился, а может, отмалчивается. Дуется сэр коммандер, обидно ему – нос я натянул его игрушечному войску. Харгрив же здоров и шевелится, нудит – дескать, мне нужно перезагрузить систему и задействовать лифты на верхние этажи. Я глаз не могу оторвать от стекол, от темной страшной массы за ними, но Харгрив воркует на ухо, успокаивая: бояться нечего, супернаностекло, безопасность от потопа гарантирована. Давай, спеши к стойке, перезагрузи систему. Чего боишься?
Я покорно иду к стойке. Пара мониторов, не получающих входного сигнала, показывают мне тестовые картинки.
А потом случается именно то, чего я боялся.
Я услышал раньше, чем увидел: будто стеклом по жести, лед потрескивает на замерзшем озере. Острый, режущий звук, полутреск-полулязг.
Полдюжины панелей лопаются, вода хлещет тонкой пеленой. За ними в мутной глубине движется что-то огромное. Я контуров разобрать не могу в облаках мути и дерьма, поднятых с улицы.
Прямо рядом с входной дверью со дна волшебно взмывают автомобили, крутятся медленно – задом вверх, носом вниз, – снова ложатся на дно, вздыбив тучи грязи.
Стекла лопаются и лопаются, пара ручейков становятся полноценными водопадами. Восьмилетний мальчишка во мне шалеет от ужаса, глядя, как вода бежит по внутренней поверхности стекол, но затем я подмечаю движение на затопленной улице. Там стоит кто-то – вплотную к окну. Огромная штуковина, далеко выступающая из облаков ила, клубящихся у ног. И смотрит на меня – сверху вниз смотрит – одним гребаным глазом, светящейся вертикальной щелью.
Тварь приседает.
Все окна перед ней одновременно разлетаются в мелкие брызги. Океан заносит надо мной огромный зеленый кулак, бьет – и хватает добычу.
На этот раз я сознания не теряю – а зря.
Я беспомощный отброс, мусор, никчемное барахло, муха в реактивной струе, и ничегошеньки не могу поделать.
Может, потому и выживаю. Может, если бы попробовал сопротивляться: скажем, ухватиться, задержаться, – закончил бы нанизанным на балку или намертво зажатым под автобусом и барахтался бы под водой, пока циркулятор дыхания не откажет. Но я просто пылинка среди миллионов тонн воды, ищущей путь наименьшего сопротивления, а вода имеет обыкновение обтекать камни, а не биться о них. Меня несет через вышибленные двери, швыряет по залам, проталкивает в окна, мнет и крутит, будто тряпичную куклу, но не бьет меня ни обо что твердое или острое. Где-то в подвале вода подволакивает меня к дыре в полу, сует туда и несет, будто навоз по сливу, затем выстреливает в проломленную канализационную трубу. По сторонам мелькают прутья арматуры, все тянется, тянется… пока наконец поток не выплевывает меня… не знаю, куда именно.
На плечи обрушивается грязный водопад, потом он слабеет, делается ручейком. Я лежу и смотрю на клочок неба между неровными стенами: земля и щебень сверху, снизу – твердая порода, солидный камень. Потоп схлынул, по тысячам расселин и ложбинок сбегают ручьи. Я – на дне мини-каньона, очередного разлома посреди манхэттенской улицы, просевшей и лопнувшей, лежу в расселине беспомощный, как жирный червяк под вывороченным трухлявым пнем.