– Хочешь сказать, я такой же?
– Ты пользуешься своей «китайской комнатой», как они зрением. Ты заново, почти с нуля, изобрел эмпатию, и твой способ в некоторых отношениях – неочевидных, иначе мне не пришлось бы тебе объяснять, – лучше оригинала. Поэтому ты такой талантливый синтет.
Я покачал головой.
– Всего лишь наблюдатель. Я наблюдаю за действиями людей и пытаюсь представить, что могло заставить их так поступить.
– По мне, это и есть сочувствие.
– Нет. Сочувствуя, ты воображаешь не то, что чувствует другой, а что бы ты сам чувствовал на его месте. Так?
Паг нахмурился.
– И?
– А если бы ты не знал, как себя чувствовать?
Он посмотрел на меня. Его грани были торжественны и кристально прозрачны.
– Ты не такой, приятель. Ты лучше. Может, на вид этого не скажешь, но… я тебя знаю. И давно.
– Ты знал кого-то другого. Я же Стручок, забыл?
– Да, то был другой человек. И, может, я его помню лучше тебя. Но одно скажу точно… – Паг подался вперед. – Вы оба помогли бы мне в тот день. Он, может, справился бы добрым старомодным сочувствием, а тебе пришлось из запчастей наскоро сварганить блок-схему человеческих отношений. Но от этого твое достижение лишь значительнее. Вот почему я с тобой, старина! Пускай даже у тебя в жопе штык длиной с башню Рио.
Он поднял бокал, и я послушно с ним чокнулся. Мы выпили.
– Я его не помню, – сказал я немного погодя.
– Другого Сири? До появления Стручка?
Я кивнул.
– Совсем ничего?
Я напряг память:
– Его же регулярно било припадками, да? Постоянная боль. А я не помню никакой боли, – бокал почти опустел. – Но… временами я вижу сны о нем. О том, как я им был.
– И на что это похоже?
– Это ярко. Все такое насыщенное, понимаешь? Запахи, звуки. Сильнее, чем в жизни.
– А теперь?
Я взглянул на него.
– Ты говоришь «было ярко». Что изменилось?
– Не знаю. Может, и ничего. Я теперь… ничего не помню, просыпаясь.
– Тогда откуда ты знаешь, что видишь сны? – спросил Паг.
«Все, хватит!» – подумал я и в один глоток прикончил свою пинту.
– Знаю.
– Откуда?