Красный снег: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Будьте любезны, эта очередь за чем?

— За зачем, — пробубнило из воротника, и шуба отвернулась.

Но английский драп, стоявший двумя номерами дальше, переложил плотную пачку из-под одного локтя под другой и любезно проинформировал:

— Видите ли, тут мм… выдают логику. Если ваш талон М не отрезан, можно получить средние термины. Торопитесь, термина может не хватить. Только, пожалуйста, в хвост.

— А скажите, — выдернулась откуда-то сзади безлобая на жирафьей шее голова, — а правда ли, что средний термин предположено, в целях рационализации, унифицировать?

— Понятия не имею.

— Разумеется, не имеете, раз вам его не выдали. По-моему, единоэмность надо всячески приветствовать: ведь М в «S есть P» [11]всё равно никогда не попадает, следовательно, не всё ли равно, какое оно там. На какого Канта нам…

— Ну, всё-таки, — забурчало сквозь седую проволоку наеженных усов, — философия, позволю себе так выразиться…

— Философия? — качнулась шея. — Хорошенькое имечко: ведь это по-нашенски, без всяких там пи и си, «любовь к мудрости». Без двух секунд порнография-с.

— Ну, а как же мне её называть?

— Проще всего — никак. А если приспичило, ну, там как-нибудь: «соболезнование к мудрости» или что-нибудь в этом роде. А то вдруг… истиннизм и размысляйство.

— Правильно, — подхватило где-то из последних хвостовых позвонков очереди сипловатое профундо [12], — одобряю. Но всё-таки с распределением логизмов недостаточно налажено. Путают. Посудите сами: в прошлый раз мне вместо «Baroco» ткнули «Barbara», а вместо «Bocardo» — «Bramantip» [13]. На кой ляд мне общеутвердительная посылка, когда мне нужно для моей статьи частно-отрицательную.

— Ах, вот как, — протянула шея, — частно-отрицательную? А вам известно, что всякого рода частничество ликвидируется, а?

На минуту воцарилось молчание. Вдруг чья-то робкая фистула:

— Вот вы всё знаете. Я, видите ли, писатель. Говорят, предстоит пересчёт мыслей, и те, скажем, у которых их на протяжении «полного собрания» три, а не две или там четыре, а три…

— Разумеется, — отчеканил вопрошаемый, вы бы ещё сказали «пять-шесть», подобно тёршемуся по заграницам помещику Чацкому. И в мышлении необходимо твёрдо держать линию на бедняцкие умы. А всех этих… и вообще писательский короб надо бы перетряхнуть. Пощупать, что там у вас под теменами.

— Помилуйте, решительно ничего [14], — взмолился фальцет.

— Гм, можно и ничее. И вообще строчкистов надо поукоротить. Держать литературу в тысячу голов — это нам не по средствам. Посудите сами: очередная тема у нас обычно одна, ну, и идеологии не две же. Если один рабочий одной лопатой в один рабдень вырывает один кубический метр [15], то и тысяча рабочих одной лопатой в тот же срок выроют тот же кубометр. Следовательно, сокращая штат беллетра, очередную можно обслужить одним дежурным пером. Вместо сотен гонораров — один, а вместо ста десятитысячных тиражей — один разпроархитираж в миллион экземпляров. В каком порядке дежурства? Допустим, в алфавитном или…

— Но ведь моя фамилия на у, — взвизгнул фальцет.

В это время дверь под скрещением диагоналей беззвучно распахнулась, и из разъятых створ её пахнуло ледяной логикой. Ёжась и присутуливаясь, очередь стала медленно вползать внутрь.

Шушашин, обойдя её хвост, продолжал путь меж полувтоптавшихся в землю подвалов по узким тротуарам окраинного переулочья. Сверху, сквозь чёрную ночь, летели мягкими и влажными касаниями снежины. Огибая одно из крылец, вышагнувших тремя ступеньками на тротуар, он заметил неподвижную, с втянутыми внутрь себя плечами, фигуру. Сидя на верхней ступеньке, с дыханием, запрятанным в воротник холодного пальто, человек, очевидно, спал. Спальне его, если учесть короткий навес, не хватало трёх стен и одной кровати, не считая постельных принадлежностей. Шушашин, нагнувшись, притронулся к груди человека, и под пальцами у него что-то прошелестело: не то дыхание, не то рукопись, запрятанная под ткань. Но человек не пробуждался. Тогда Шушашин пригнулся ещё ниже: лицо человека было… лицом человека; но только поперёк костистого лба — тесный шнур, книзу — на короткой снеси — пломба. Шушашин распрямился. Ясно: мышление под этой просторной лобной костью было опечатано. Оставалось — дальше.

Шушашин шёл, стараясь набрести на знакомую улицу. Но вокруг бесконечным рядом тянулись чёрные впадины окон, точно ниши гигантского крематория, и тут он стал замечать некую странность: влажный и тёплый снег, увязавшийся за ним медленными, не отстающими хлопьями вдоль душного бездушья переулков, оседая на губах, давал какой-то сладковатый и железистый привкус. Шушашин вынул носовой платок и отёр губы. На платке — тёмное пятно. Навстречу, из-за угла, выставился в мутном зеленоватом нимбе фонарь. Шушашин вошёл в круг света и увидел: медленно рея неисчислимостью хлопьев, на землю падал красный снег. Булыжины улиц были в красных лужах. Из дождевых труб текла алая прелая жижа. И с его шушашинских пальцев капали пурпурные капли. Шушашин зажал веки и, сослепу ловя пространство, пошёл вперёд. Сначала ладонь ткнулась о фонарную вертикаль, потом пустой воздух, потом стена. Шушашин стоял так, стараясь перехватить сердце, выпрыгивающее в горло.

И вдруг прикосновение руки к локтю. Шушашин пошёл ладонями по стене. Но рука — тоже по стене — вслед. Шушашин вокруг оси — и вжал лопатки в стену: экзерцис всё-таки пригодился.

Две-три секунды молчание. Потом в трёх шагах вперёд — острый металлический скрип: «В последний раз», — и Шушашин открыл глаза. Против него — человек чрезвычайно мирного, чуть даже согбенного вида приставив профиль к своей левой калоше, он ухватил себя за голову, равномерным кругообразным движением, как это делают с электрической лампочкой, вывинчивая её из-под воротника. Шушашин хотел схватить взглядом лицо согбенного, но голова, поворачиваясь под пальцами то лицом, то затылком, не давала себя апперципировать. Поворот, ещё поворот, и рука согбенного протягивала застигнутому им прохожему свою голову — тем специфическим жестом, каким нищие подставляют свою деревянную миску под доброхотный пятак. Шушашин хотел было попятиться от лысого шара с покосившимся от манипуляций пенснэ над переносицей, но в это мгновение губы на шаре зашевелились — и:

— Подайте философу на философему. Бывший бог вам воздаст. Писывал я о Бёме. А теперь: ни бе, ни ме [16].

Шушашин, отмахиваясь рукой, хотел мимо, но клянчащая голова перегораживала путь. Тогда он толкнул её. Выскользнув из рук, она плюхнулась в красную лужу и покатилась под ноги Шушашину. Он споткнулся о красный шар и, еле удерживая равновесие, пнул его прочь. Пунцовая сырная голова запрыгала с деревянным стуком по булыжнику.

Шушашин, не оглядываясь, почти бежал вперёд и вперёд. Предчувствие рассвета — синими прожилками — ввивалось в чёрный тяжкий мрамор ночи. Случайно мелькнул знакомый перекрёсток. Переходя из шага в бег, Шушашин быстро взял один квартал, за ним другой, мимо глаз пронеслась в сыром предутрии витрина с дюжиной таких же вот деревянных и кровавых голов, убегающие в землю ступеньки «скоропочинной», подворотня, двор, подворотня, двор — и вдруг Шушашин стал, как врытый, и сердце рванулось в нём, будто пробуя сорваться с жильных тяжей. Все окна, что против глаз, были темны, и только одно, его, шушашинское окно горело ярким светом.

Шушашин дико вскрикнул и… проснулся. Комната и воздух за окном были черны. Но напротив, красной прорезью в ночь, горело чужое окно. Шушашин лежал на спине, головой в жаркую подушку. И не успел он приподняться на локте, как свет уже защёлкнулся. Сидя на своей кровати, подбородком в колени, Шушашин думал: «Да, если их глушить, они всплывают, но только мёртвые».

«…Настроение, общую подавленность и насторожённость тех дней Кржижановский отразил в рассказах „Красный снег" и „Воспоминания о будущем"», — писала А. Бовшек.

В данном случае «рассказы — не обозначение жанра: стостраничную повесть «Воспоминания о будущем» куда вернее было бы назвать «романом». Но так Бовшек именует в мемуарах все сочинения Кржижановского.

[11] М в «S есть P» речь идёт о строении силлогизма — формы умозаключения, в которой из двух суждений необходимо вытекает третье; исходные суждения называются «посылками» (praemissae), а новое суждение — «заключением» (conclusio); в Записных Тетрадях Кржижановского есть фрагмент: «Моя художественная логика: Все люди смертны. Кай — смертен. Следовательно, Кай, хоть немножко, да человек»; в «нехудожественном» варианте этот силлогизм выглядел бы так Все люди суть смертные. Кай (есть) человек. (Следовательно) Кай (есть) смертный»; заключение силлогизма состоит из двух терминов субъекта (S = Кай) и предиката (P = смертный); термин, который присутствует в посылках, но отсутствует в заключении, — это средний термин (М, terminus medius = человек), то есть средний термин М, по определению, отсутствует в заключении «S есть P».

[12] сипловатое профундо — т. е. бас-профундо самый низкий, грудной мужской голос.

[13] … вместо «Baroco» ткнули «Barbara», а вместо «Bocardo» — «Bramantip» — любой силлогизм можно предсгавить как последовательность трёх букв, обозначающих большую посылку, меньшую посылку и заключение; суждения могут комбинироваться не как угодно, но сообразно правилам логики. Число правильных силлогизмов 11, а если к тому же учесть положение среднего термина в посылках, то получим 19 правильных видов силлогизма (19 модусов), распределённых на 4 класса (4 фигуры); учащихся гимназии времён Кржижановского заставляли запоминать эти 19 модусов наизусть, для облегчения заучивания придумали для учебника логики стихотворение, написанное гекзаметром (подобно тому как в учебник русского языка был сочинён стишок для заучивания исключений с «ять»): Barbara, Celarent, Daril, Ferioque prioris; \ Cesare, Camestres, Festino, Baroko, secundae; \ Tertia Darapti, Disamis, Datisi, Felapton, \ Bokardo, Ferison habet; Quarta insuper addit \ Bramantip, Camenes, Dimaris, Fesapo, Fresison.  Три гласные из каждого набранного курсивом слова означают отдельный модус AAA, EAE и т. д. таким образом, каждый модус силлогизма можно представить либо в виде сочетания трёх букв (например, AOO или AAA), либо в виде звучного снова (Baroko или Barbara); «раздача логизмов стоящим в очереди гражданам» отсылает к «распределению логизмов» в логике; таким образом, в тексте новеллы некий гражданин два раза подряд нуждался в частно-отрицательной посылке, а ему дважды вместо неё предлагали обще-утвердительную.

[14] Помилуйте, решительно ничего — ср. из монолога профессора Наслышки «…если бы я укрывал какую-нибудь мысль, если бы у меня вот тут (защищая пальцами лоб) этакий какой-нибудь силлогизм, — я понимаю, за это можно и ответить, но, товарищи, ей-богу же — ни-ни, чисто, хоть шаром, как честный человек…» («Писаная торба», Акт второй, Ситуация).

[15] Если один рабочий одной лопатой в один рабдень вырывает один кубический метр… — ср. «Писаная торба, Акт третий, Ситуация (эпизод со Шпротом).

[16] Писывал я о Бёме. А теперь: ни бе, ни ме… — ср. в ЗТ (Записи, наброски…): «Наши философы в каком-нибудь Бёме — ни бе, ни ме».