Суета и смятение: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Глава 1

В самом сердце открытой всем ветрам равнины в центре США находится город, чудесный и грязный город, тонущий в клубах собственного дыма. Приезжий сразу отметит его грязь, не успев почувствовать чудесность, ибо первым делом испачкается. Сажа замарает его снаружи и изнутри, ведь он ее вдохнет вместе с воздухом, и ему не придется искать доказательств того, что об обогащении здесь думают больше, чем о чистоте; впрочем, не важно, нужны ли ему эти доказательства, они всё равно бросятся в глаза, лишь только он увидит небрежно прибранные улицы и чумазых горожан. Легчайший ветерок поднимет пылевые вихри, заставив страдать от удушья, а если ему надоест дышать дымом, есть альтернатива — самоубийство.

Дым схож с несвежим дыханием гиганта, пыхтящего в нескончаемой погоне за богатством. Чем больше он обретает, тем чаще вздымается его грудь и тем непереносимее его вонь. У него есть голос, хриплый голос, жаркий и одержимо твердящий одно и то же: «Богатство! Я разбогатею! Я сколочу Состояние! Мои Деньги принесут Деньги! Мой дом потонет в грязи, на моей одежде не останется ни единого чистого пятнышка, я вымажу соседа с головы до ног — но я буду богат! Я отрину чистоту: у меня будет грязная жена и грязный ребенок, но я разбогатею!» Однако на деле он не просто жаждет богатства: гигант стремится заполучить его сразу. Для этого он пускает на ветер всё, что имеет, ибо богатство витает в воздухе вместе с дымом.

Но всего поколение назад не существовало никакого пыхтящего гиганта, никакого удушливого, прокопченного города; был милый городок с приятными соседями, понимающими друг друга и, в общем-то, друг на друга похожими. В этом славном, сонном местечке каждый, как говорится, чувствовал себя как дома, а вся экскурсия по округе состояла из посещения Государственного приюта для умалишенных и любования кладбищем с невысокого холма. По воскресеньям добропорядочные горожане вместе с семействами выезжали на прогулку в фаэтонах или кабриолетах. Никто не отличался особым богатством; совсем бедных было по пальцам пересчитать; воздух был чист, и все находили время для жизни.

Но над страной уже витал дух, и здесь он был не менее силен, чем всюду, — дух, проникший в самые глубины американской земли и без устали трудившийся там, пока наконец не поколебал саму почву, не свернул горы и не проявился в своей чудовищной осязаемости; этому богу поклонились все добрые американцы, и имя его было Величина и Величие. Именно он обратился пыхтящим гигантом.

В душах горожан всегда жила неодолимая тяга к большим размерам. Год за годом она крепла и стала всеобщей движущей силой: Мы должны Расти! Мы должны быть Большими! Мы должны быть еще Больше! Величина Это Деньги! Преображение произошло: стремление обернулось могущественной Волей. Мы должны быть Больше! Больше! Больше! Заполучить сюда людей! Убедить их приехать! Подкупить их! Заманить к нам, пусть и ценой обмана, лишь бы вышло! Принудить неумолчными призывами! Пусть они одуреют от них и приедут! Кто угодно, мы примем любого! Мы обязаны Расти! Раздувай! Преувеличивай! Похваляйся! Долой критиков! Ори и взывай к Верхам: истинные патриотизм и честь в Величии! Чем мы Больше, тем больше у нас любви, и жизни, и счастья! Размер это Прибыль! Мы желаем Расти!

Они получили то, чего добивались. Люди приезжали из всех штатов; сначала понемногу, тонкой струйкой, но с бешеным бегом времени всё быстрее и быстрее, целыми толпами. Приезжали белые, и черные, и коричневые, и желтые; негры с Юга нагрянули многими тысячами и плодились гораздо быстрее, чем умирали. Люди прибывали со всех континентов, сломленные и несломленные, укрощенные и дикие: немцы, ирландцы, итальянцы, венгры, шотландцы, валлийцы, англичане, французы, швейцарцы, шведы, норвежцы, греки, поляки, русские евреи, западные славяне, армяне, румыны, сербы, иранцы, сирийцы, японцы, китайцы, турки и все вообразимые метисы, возникающие из их союзов. Разве что не было эскимосов или патагонцев, хотя и сложно представить себе земное племя, которое не доплыло бы сюда и не бросилось в этот плавильный тигель.

С Ростом пришли новая техника и суета; улицы загудели и задребезжали, дома затряслись; тротуары износились под ногами спешащих толп. Если раньше люди праздно глазели по сторонам, то теперь их взгляды стали жестче и недоверчивее; постепенно начали появляться нувориши — циничные молодые варвары, мускулистые и пронырливые; их одежда была из добротных тканей, но шилась будто с газетных карикатур. Рядом с таким беспородным юнцом вышагивала женская особь — бледная девушка, разодетая и нарумяненная; они говорили чуть в нос на собственном жаргоне, полном грубостей и усеченных слов. Угу, речь простых людей изменилась: вместо старого, неправильного, но чистого диалекта Среднего Запада с его растянутыми гласными зазвучал резкий язык затертых метафор, взлелеянных журналами и связанных между собой всяческими «ну» и «это».

В центре город стремительно разрастался вверх, башня громоздилась на башню, составляя его ядро, и ближе к окраинам он растекался по равнине, милю за милей; в его внутренностях, подобно благотворным бациллам, сражающимся с болезнью в человеческом организме, миссии и приюты как могли сопротивлялись салунам и прочему злу, часто селящемуся в больших городах. Авантюристы всех мастей обретали славу или разорение на рынке; ночью по улицам разгуливали бандиты, и не обходилось без убийств; в сумерках повсюду шныряло ворьё; в дома постоянно вламывались и обирали хозяев до нитки. Конечно, жить здесь было безопаснее, чем в средневековом Риме эпохи борьбы за власть, хотя в Риме убийц карали гораздо чаще, а в этом городе на каждом перекрестке вас подстерегала опасность покалечиться или сгинуть под колесами автомобилей.

Горожанам позволялось творить законодательство по собственному усмотрению, потому что законы не имели особого веса, но налоги стабильно росли, что было на руку политикам. Законотворчество развлекало народ и чрезвычайно ему нравилось; настроение в обществе улучшалось, ведь появились законы даже о превышении скорости. Больше того, вышел закон, запрещающий дым! Дымить стало нельзя ни трубам, ни курильщикам. Законы писались по любому случаю — и тут же забывались; иногда о них вспоминали и мчались принимать новый закон в поддержку старого — и вновь забывали и тот и другой. Но как только закон угрожал Деньгам или Голосованию — или начинал кого-то беспокоить — его превращали в курьез. Власть была выше закона.

Так рос город. Рос и набирался сил.

До кого бы он ни дотянулся, он всех обращал в свою веру:

Глава 2

Небоскреб Шеридан был самым большим в городе; Трастовая компания Шеридана считалась крупнейшей из ей подобных; сам Шеридан стал самым влиятельным застройщиком, и сломщиком, и доверителем, и разрушителем в городском дыму. В начале эпохи Роста он явился сюда откуда-то с перепутья сельских дорог и возвышался и падал вместе с возвышениями и падениями того времени; но каждый раз, срываясь вниз, он забирался обратно, обосновываясь чуть выше, чем был, пока наконец, после года изнурительного труда и треволнений — последние возникли в том числе и из-за маячащей на горизонте возможности передохнуть от первого в местах не столь отдаленных, — он очутился на вершине, с твердой почвой под ногами; а после этого ему был «сам черт не брат». Но жажду наживы он так и не утолил: она бурлила в его крови и требовала новых подношений.

Он воплощал в себе суть города. Любил его, величая Божьим краем, и говаривал, полной грудью вдыхая дым, что сам воздух здесь пахнет Процветанием. Иногда он довольно хмыкал, случайно замарав копотью манжеты, и был действительно готов целовать ее. «Отлично! Отлично! — произносил он, причмокивая от удовольствия. — Отлично, чистая сажа всё равно что чистая кровь, благослови ее Господь!» Он умел наслаждаться дымом; он рассмеялся в лицо «противодымному» комитету из печальных домохозяек, пришедших молить о поддержке в борьбе с загрязнением воздуха. «Не было б дыма, заявлялись бы в субботу вечером ваши мужья домой с пустыми карманами, — весело сообщил он женщинам. — Может, кустики в ваших палисадниках и страдают от гари, но вот детишки кашляют из-за плохого климата и аденоидов. А дым климат улучшает. И люди от него становятся здоровее, потому что моются чаще. Им приходится следить за телом, смывая микробы. Идите-ка домой и спросите муженьков, сколько они получают по платежной ведомости за дым, — потом наверняка вернетесь и станете просить дыма побольше, а не избавления от него!»

Такая любовь к городу была для мистера Шеридана сродни нарциссизму; он видел в нем свое отражение; он был похож на него — темный, большой, беспечный, богатый, сильный, смотрящий в будущее с неиссякаемым оптимизмом. Он искренне, всей душой, верил, что это лучший город на земле. «Лучший» — он любил это слово. Он думал о городе как о своей собственности, впрочем, и свою семью он считал своей собственностью; и с той же искренностью, с какой верил в лучший город земли, он полагал, что лучше его семьи не сыскать, хотя сын Биббз и портил картину. На самом деле мистеру Шеридану не мешало бы узнать и семью, и город поближе.

Биббз Шеридан, мечтательный мальчик со слабым здоровьем, слыл среди родни гадким утенком, «чудиком». Ему довелось появиться на свет в один из самых неудачных и тревожных для семейства периодов, когда мать постоянно нервничала, а отец пытал судьбу; ребенок ел плохо, рос, но не крепчал, всегда был хилым. Он получил имя Биббз из-за скудости материнского воображения: она нарекла его своей девичьей фамилией, хотя и не питала к ней теплых чувств; но тогда настал ее черед называть новорожденного, и, как она сказала позже, «ей ВСЕ имена были не по нраву». Она дала это объяснение, когда мальчику исполнилось девять и он после долгих размышлений потребовал ответа, откуда взялось такое имя — Биббз. Затем он с не свойственной ему горячностью умолял позволить поменяться именами со старшим братом, Роскоу Конклингом[1] Шериданом, или с первенцем в семье, Джеймсом Шериданом-младшим, а когда ему отказали, спустился в подвал и просидел там до ночи. Кухарка, отправившаяся за ним с наступлением темноты, вернулась и сообщила, что он исчез; но поиски показали, что он по-прежнему там, зарылся в кучу угля и продолжает закапываться дальше. Его вытащили и поволокли в комнаты, но он не проронил ни звука даже под угрозой наказания. Такое вполне объяснимое поведение ребенка осталось загадкой для его родителей: смущенная мать не могла связать концы с концами, а отец начал относиться к сыну как к упрямцу и слабоумному чудаку и много лет не менял этого мнения.

В свои двадцать два года Биббз не выглядел сформировавшимся мужчиной, напоминая леса, возводимые для постройки здания: долговязый, длиннолицый, тощий юнец, бледный, костлявый, измученный, с темными волосами и глазами и довольно странным лицом; действительно, при первой встрече с Биббзом Шериданом людям хотелось утешить его, потому как казалось, что он вот-вот расплачется. Но приглядевшись внимательнее, все замечали, что на его лице не скорбь, а веселье; более пристальный взгляд озадачивал еще сильнее: складывалось впечатление, что Биббз собирается одновременно разрыдаться и захохотать, либо одно, либо другое, но обязательно что-то из этого. Но Биббз никогда в жизни не хохотал и не рыдал.

Для отца он стал «разочарованием». По крайней мере, после первой же попытки сделать мальчика «деловым человеком» родитель облек свои чувства именно в это слово, взвешенное и полное смысла. Он отправил Биббза работать в один из цехов Автоматической насосной станции Шеридана, «в самые низы, чтобы он учился самостоятельно карабкаться наверх», но через полгода семейный врач отправил юношу в лечебницу выкарабкиваться из самых низов болезни.

— Не волнуйся, мамочка, — сказал мистер Шеридан своей жене. — Никакой он не больной, просто ненавидит работать. Отправляя его в цех, я отлично знал, на что иду. Старина Гурни всегда был из тех чокнутых лекарей, что бьют в набат из-за простуды. Думаешь, он и правда считает, что я способен погубить собственную кровь и плоть? Как же я от него устал!

Мистер Шеридан был сторонником крайностей: либо человек полностью здоров, либо не в силах подняться с постели. Он искренне верил, что в деле заработка физическая слабость может проявиться лишь вследствие какого-то изъяна в характере, как то бестолковость или леность. Он признавал лишь брюшной тиф, воспаление легких и аппендицит — если уж ты слег с ними, то или умираешь, или поправляешься и выходишь на работу, — но как только в диагнозе появлялось слово «нервный», его начинали терзать подозрения: он обязательно искал подоплеку, ведь ель не сосна, шумит неспроста.

— Посмотри на меня, — заявил он. — Только вспомни, чем я занимался в его возрасте! Когда мне было двадцать, я вставал в четыре и рубил дрова — да! в темень и метель — всё для того, чтобы разжечь в бакалейной лавке огонь. А вот Биббз вынужден обратиться к ВРАЧУ, видите ли, он не может… Тьфу! как я от этого устал! Если б он работал, как настоящий мужчина, ему б было не до болезней.

Как обычно во время разговоров о детях, мистер Шеридан вышагивал по спальне в халате, качая большой, поседевшей головой и размахивая руками перед лежащей в постели супругой.

— Бог ты мой! Если такая пустячная работа ему не по плечу, то он совсем ни на что не годен! Да его болезнь на девять десятых выдумка, а что до остатка… не буду отрицать, может, что-то там и есть, знать бы только, где правда, а где ложь!

— Биббз отказывался от доктора, — сказала миссис Шеридан. — Мы сами позвали врача, когда за ужином мальчик не смог проглотить ни кусочка. Дорогой, пойдем лучше спать.

— Ни кусочка! — фыркнул муж. — Есть он не хотел! Если работаешь, есть захочешь! А вот когда навоображаешь всякого, тут не до еды. У делового человека времени на фантазии нет; и если ты внимательнее посмотришь вокруг, милая моя миссис Шеридан, то заметишь одну интересную штуку, касающуюся здоровья: у работающего человека нет времени болеть — он и НЕ болеет. Только подумай об этом и сама убедишься, что все твои знакомые больные либо женщины, либо бездельники. Так вот, мадам!

— Дорогой, — сонно повторила она, — пойдем спать.

— Ты на других сыновей посмотри, — не унимался мистер Шеридан. — На Джима и на Роскоу. Вот ОНИ работают! В них ни капли лени. И от труда ни Джим, ни Роскоу никогда не болели. Джим успел переложить на свои плечи половину моих забот. И сейчас он самый трудолюбивый и талантливый предприниматель во всем городе. Я подтолкнул его, но там было что толкать. А вот «нервное несварение» не протолкнешь! Посмотри на Роскоу, просто посмотри, кем он уже стал, а ему едва двадцать семь исполнилось — женился на чудесной девушке, на свои деньги построил дом, тогда как для вас с Эди Новый дом строил я.

— Папочка, ну что ты ходишь босиком, простынешь, — пробормотала миссис Шеридан. — Ложись спать.

— Да и Эди много чего достигла, для девушки, — распалялся он. — Я горжусь ей не меньше, чем Джимом и Роскоу. Придет время, и она осчастливит будущего мужа. Красивее и талантливее ее во всей стране не сыщешь! А какое стихотворение она в школе написала — и приз за него получила, да я лучших стихов в жизни не читывал, а это был ее первый опыт. Даже Блосс сказал, что лучше ничего не читал, а уж он-то в литературе разбирается: таких рекламных объявлений, как у него, в городе никто не пишет. Сомнений нет, она умница! Только вспомни, как ловко она уговорила меня строить Новый дом, хотя, подозреваю, без тебя, мамочка, тут не обошлось! Мне и в нашей старой халупе хорошо, но вы с малышкой Эди умеете добиться своего. Уж я о ней позабочусь, поддержу так же, как Джима с Роскоу. Как я ими горжусь, своей троицей! Но Биббз… — Он замолчал, покачивая головой. — Честно признаюсь, мамочка, когда я говорю знакомым, что ВСЕ мои мальчики в порядке и не подведут, думаю я про Джима с Роскоу, а про Биббза забываю.

[1] Роскоу Конклинг (1829–1888) — американский адвокат и политический деятель.