— Ты хочешь сказать, что не знаешь? Да он просто хотел меня трахнуть!
Джейк почувствовал, как у него загораются щеки.
— Да ну, ты прямо я не знаю. Нельзя же быть таким ограниченным! Не думаешь же ты, что инцест бывает только у гоев!
— Не думаю, конечно, — сказал Джейк, чувствуя себя идиотом.
— Извините, что вмешиваюсь, — сказал Дуг с видом знатока, — но это один из предрассудков, к которым предрасположены евреи.
— Вы очень проницательны, — нашелся Джейк. И повернулся к Дженни: — А что, Джо коммунист?
— От вопросов такого рода, — перебил Дуг с тревогой, исказившей его лицо постаревшего мальчика, — остается дурное послевкусие!
— Но я же не из Комиссии по антиамериканской деятельности.
Я просто задаю вопрос о своем двоюродном брате.
Дженни неуверенно встала.
— Ладно, пойду приму ванну. Вечером гости придут. Кого тут только не будет!
— И вас мы тоже рады пригласить, — сказал Дуг. — Мне, понимаете ли, не так уж часто удается всласть поболтать с кем-либо из вашего поколения. — Он пододвинул пуфик ближе к Джейку. — Вас, ребята, вообще как — интересует происходящее вокруг? Ну, в смысле, по-настоящему интересует?
Вечеринки у Дженни славились тем, что еды там бывало вдоволь, и спиртное лилось рекой. Правда, еврейских изобильных разносолов, от которых Джейк уже не отказался бы, там не водилось, подавали в основном эмансипантские канапе да холодные закуски типа «бежим из гетто». По большей части прозрачные ломтики итальянской салями на крекерах. Ассимилянтские килечки, скрючившиеся подобно червякам на кусочках белого хлеба. Маленькие — даешь свободу! — свиные шпикачки. В торонтском салоне у Дженни народ собирался очень, очень искушенный, все как один нонконформисты, все читали «Тайм» между строк, знали доподлинно, что Элджера Хисса подставили[162], причем специально, и были против бряцания оружием в Корее. Они восхищались Родом Серлингом, Хортоном Футом и другими драматургами «Филко-Театра». Пэдди Чаевского сравнивали с Шоном О’Кейси[163].
— Да, да, — соглашался какой-то тележурналист, — но ведь и здесь, у нас в Торонто, начинаются удивительные перемены.
— Это, например, какие же? — воинственно спросил его тогда высокий молодой человек в очках.
— Слушайте, Люк, если Торонто вам недостаточно хорош, почему вы не уезжаете?
— Ну… взглянем на это так: японцы тоже ведь до самого Пёрл-Харбора в Вашингтоне посла держали.
Джейк одобрительно хмыкнул.
— А вы-то еще кто такой? — резко развернувшись к Джейку, спросил тележурналист.
— Зовите меня Измаил[164]. А ваше имя я знаю?
— Разумеется, знаете, — важно ответствовал тот. — Если хоть в малой мере интересуетесь культурой Канады.
— Тогда можете не говорить. Вы — Мазо де ла Рош[165].
Люк ухмыльнулся.
— Не собираюсь выслушивать тут грубости от каких-то двух недорослей!
— Ну так и не слушайте.
Пока к ним продвигался улыбающийся Дуг, Люк ускользнул. Джейку никак не удавалось вновь с ним законтачить, пока они не столкнулись в саду, где, к его удовольствию, оказалась Ханна — она попивала пиво и смеялась шуткам Люка.
— Янкель! — обрадовалась она, и они обнялись.
За эти годы лицо Ханны стало как из мореного дуба, волосы побелели.
— Вот, познакомься с моим дружком. Это Люк Скотт. Он водит меня на все хоккейные матчи. И на выступления боксеров.
Джейк и Люк пожали друг другу руки.
[162] Элджер Хисс (1904–1996) — государственный деятель, бизнесмен и писатель. В 1948 г. против него было выдвинуто обвинение в шпионаже в пользу Советского Союза. Был осужден только на повторном процессе и приговорен к пяти годам тюрьмы за дачу ложных показаний.
[163] Род Серлинг, Хортон Фут, Пэдди Чаевски — американские драматурги, работали в том числе для организованного в 1948 г. при Эн-би-си телевизионного театра, который спонсировала фирма Филко. Шон О’Кейси (1880–1964) — известный ирландский драматург и мемуарист.
[164] Зовите меня Измаил — первая фраза романа Г. Мелвилла «Моби Дик». В свою очередь, Мелвилл использовал это имя как библейскую аллюзию: Измаил — отверженный, изгнанный в пустыню сын Авраама.
[165] Мазо де ла Рош (1879–1961) — канадская писательница, автор многотомной семейной хроники «Джална», пользовавшейся популярностью. После Второй мировой войны критикой всерьез не воспринималась.