Броненосец «Потёмкин»: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Это было уже слишком! Черноморцы хорошо знали, что такое Евпатория. Маленький городок в стороне от железной дороги, он стоял на таком морском мелководье, что даже небольшие шхуны вынуждены были бросать якорь за версту от берега. Но Евпатория находится на расстоянии четырёхчасового перехода от Севастополя. Предатель хотел заманить нас поближе к Севастополю, откуда «Потёмкина» могли неожиданно атаковать миноносцы, минные крейсера и катера.

Замысел Алексеева был мгновенно разгадан матросами. Наступило тягостное молчание. Его прервал спокойный голос «великого молчальника». Только чуть сдвинутые брови выдавали гнев Денисенко, когда он обратился к Алексееву:

— Думаешь, ковырнул сверлом — и ладно!

И, не глядя на онемевшего от неожиданности Алексеева, добавил:

— Айда в Феодосию, ребята!

Денисенко никогда не командовал, но его предложения звучали всегда как общее решение. Так было и на этот раз.

Мурзак побежал на свой командирский мостик. Костенко взялся за штурвал. Раздалась команда. Матросы начали готовить корабль к отплытию.

20 июня мы покинули румынские берега.

Глава XXX

День девятый восстания

В походе

«Потёмкин» снова в открытом море. Ночью шли с потушенными огнями. Матросы хорошо знали: царское правительство не найдёт ни одного крупного корабля, команда которого согласилась бы действовать против «Потёмкина». Но в распоряжении командования флотом были миноносцы. В то время это были небольшие корабли. На крайний случай их могли обслужить небольшие команды в пятнадцать — двадцать человек. Укомплектованные одними офицерами, миноносцы были опасными врагами. В тёмную ночь миноносцы, обладавшие большой скоростью, могли незаметно подкрасться к броненосцу. Днём море было нашим надёжным союзником, ночью за каждой волной его таилась опасность.

В Румынии перед матросами стоял выбор: сдаться под покровительство румынских властей или вступить в беспощадный бой с царизмом. Команда решилась вступить на последний путь. Надежда на помощь эскадры исчезла. Надо было идти на соединение с революционным народом. И это сознание бесповоротности избранного пути ярко сказалось в решении поднять красное революционное знамя. Социал-демократы с первого дня восстания требовали поднять над броненосцем красное знамя. Это требование всегда встречало решительное сопротивление команды и даже комиссии «Потёмкина»[41]. Люди обманывали самих себя, избегали точного определения своих действий.

Теперь это предложение было восторженно принято командой.

С рассветом матросы принялись украшать корабль. Весь корабль был увешан флажками. Строевые матросы занялись чисткой и уборкой броненосца. За всё время восстания на «Потёмкине» царила строжайшая, хотя и добровольная дисциплина. Уклоняющиеся от исполнения своих обязанностей насчитывались единицами. Особо упорствующим давали наряды на работу в кочегарке. Матросы рассказывали мне, что при начальстве броненосец никогда не знал такого ухода. Здесь всё блестело и сверкало. Ежедневно проверялись и прочищались сложные механизмы корабля. Смотр боевой готовности команды производился беспрестанно. Даже по ночам матросов поднимали звуки боевой тревоги.

Весь этот день мы провели в море. Корабль медленно двигался среди безбрежных вод. Мы выбрали такой ход, чтобы прийти в Феодосию на утро следующего дня.

Днём море давало нам надёжный приют, но особенно сильно подчёркивало наше одиночество. Не только вахтенные, но и большинство матросов зорко вглядывались в горизонт: не покажется ли где-нибудь угольщик или другое русское судно. Прошло всего трое суток, как «Потёмкин» оторвался от родных берегов. Это время казалось вечностью. Что происходит в России? Ждут ли там нас? Ни одного дымка на горизонте, ни одного парусника! На минуту вдали показался корабль. Он оказался болгарским военным кораблём.

Ощущение оторванности и одиночества начинало подтачивать боевой дух матросов. Социал-демократы энергично боролись с этими настроениями. Они усилили агитацию.

Беликов, Бредихин, Ковалёв, Кошуба, Кошугин, Никишкин, Шестидесятый, Звенигородский, Дымченко, Макаров, Спинов собирали вокруг себя группы матросов. Денисенко откомандировал даже для этой цели Кулика из машинного отделения. Не унимались и кондуктора со своими приспешниками-шептунами. Особенно ловко играли они на грозившем нам угольном и водяном голоде: «Вот скоро совсем станем, — тогда не корабль будет, а лайба. И возьмут нас голыми руками».

Глава XXXI

Красный адмирал Матюшенко

По дороге в Феодосию все немного отдохнули. Дел было мало. Впервые за все дни восстания мы могли провести вечер в задушевной беседе.

Мы находились на открытом капитанском мостике: весельчак Задорожный, почему-то всегда грустный красавец Резниченко, невозмутимо спокойный Денисенко, тихий Дымченко и самоотверженный, страстный Кулик.

Мимо нас прошёл своей пружинной, собранной походкой Матюшенко.

— Афанасий, посиди с нами. Ночь-то какая!.. — сказал кто-то из нас.

Он остановился на минуту, равнодушным взглядом окинул водяные просторы и усеянное звёздами синее южное небо. По-видимому, это не произвело на него никакого впечатления.

— Лирику разводите? Некогда!

И пошёл дальше, стремительный и лёгкий.

Меня очень интересовал этот маленького роста человек, порывистый и решительный во всех своих действиях.

Сколько раз за эти дни менялись наши с ним отношения! Мы были с ним то единомышленниками, то ожесточёнными врагами.

— Ребята, кто знал Матюшенко до восстания? — спросил я.

Несколько минут длилось молчание. Очевидно, мысли всех были заняты этим человеком.

— Я видел его на «летучке» в Инкермане прошлый год, — прервал молчание Задорожный. — Он стоял рядом со мной. Говорила женщина-оратор. Матюшенко внимательно слушал. Когда задавали вопросы, он не сказал ни слова, точно воды в рот набрал. Ушёл один, ни с кем не попрощавшись. Мы шли обходными дорогами, чтобы избежать встречи со шпиками, он же пошёл прямо к шоссе. На другой день в экипаже встретились. Я остановил его. «Ну, как, говорю, что скажешь о вчерашнем?» Он сплюнул в сторону. «Ерунда всё это, болтовня. Корабль — вот это дело. Я своё минное отделение знаю наизусть. Там всё ясно. Прочистил аппарат, заложил торпеду, нажал пружину. Что к чему — понятно. Зато у вас ничего не разберёшь. Революция, а вдруг бабы орудуют...» Этой вес-ной Матюшенко часто ходил на собрания, я его видел раза три в Инкермане, — продолжал свой рассказ Задорожный. — Один раз он подошёл ко мне. «Я, говорит, социалистом стал, в партию желаю вступить». — «Ты, говорю, литературу читал?» — «Нет». — «Ну, я тебе литературу принесу, сперва почитай». Он озлился: «Ерунду мелешь! Какая литература! Действовать надо, а ты — книжки!..» Мы с ним разошлись. Я не решился ввести его в организацию.

[41] Когда мы шли в бой с эскадрой, мы поднимали красный флаг. Но это был боевой морской международный вымпел. Он извещает о враждебности корабля и его готовности перейти к стрельбе. Если бы адмиралы Вишневецкий и Кригер решились дать нам бой, такие же вымпелы взвились бы над кораблями эскадры