– В смысле, про деньги? – переспросил Нат, испуганно вскинув глаза.
– Да.
– Я в это не верю! Тебя деньги не интересуют, тебе только и нужны что твои жучки и паучки. – И Нат недоверчиво рассмеялся.
– Мне сачок хочется не меньше, чем тебе хочется скрипку. Почему бы мне не стянуть деньги? – спросил Дан, по-прежнему глядя в сторону и старательно тыкая палочкой в дерн.
– Вряд ли бы ты стал это делать. Да, ты иногда любишь подраться, но ты не врешь, и в то, что воруешь, я тоже не верю. – И Нат решительно качнул головой.
– Мне случалось делать и то и другое. Я когда-то врал напропалую, просто здесь это ни к чему. А еще, когда я сбежал от Пейджа, я воровал овощи на огородах, чтобы прокормиться, так что, как видишь, я очень дурной, – объявил Дан в прежней своей грубовато-бесшабашной манере, от которой в последнее время почти избавился.
– Ах, Дан! Только не говори, что это ты! Пусть лучше кто угодно другой! – воскликнул Нат в таком исступлении, что Дан от души обрадовался и даже показал это, повернувшись к другу со странным выражением на лице, хотя ответил всего лишь следующее:
– Про это ничего не скажу. Ты, главное, не переживай, как-нибудь выкрутимся, верное дело.
Что-то в его повадке и тоне голоса напугало Ната, и он проговорил, сложив ладони в умоляющем жесте:
– Мне кажется, ты знаешь, кто виновник. Если так, Дан, пожалуйста, скажи ему: пусть сознается. Так ужасно, что все ненавидят меня ни за что. Я долго не выдержу. Было бы мне куда идти, я бы сбежал, хотя мне ужасно нравится в Пламфилде, но я не такой смелый и взрослый, как ты, так что придется дожидаться, пока кто-нибудь объяснит им, что я не лгал.
Вид у Ната был настолько убитый и потерянный, что Дан не выдержал и смущенно пробормотал:
– Долго ждать не придется. – После чего стремительно ушел и пропал на много часов.
– Что такое с Даном? – В воскресенье, последовавшее за неделей, которая показалась бесконечной, мальчики не раз и не два задавались этим вопросом. Дан часто впадал в мрачность, но в этот день был сдержан и молчалив, а вытянуть из него ничего не удалось. Во время прогулки он отбился от остальных, домой вернулся поздно. Он не принимал участия в вечерней беседе, сидел в тени, так глубоко уйдя в собственные мысли, что, казалось, ничего не слышал. Когда миссис Джо показала ему необычайно лестную запись в Книге совести, он взглянул на нее без улыбки и угрюмо произнес:
– Так вам кажется, я исправляюсь?
– Еще как, Дан! Я этому очень рада, потому что всегда считала: немного помощи – и ты станешь мальчиком, которым можно гордиться.
Дан посмотрел на нее странным взглядом своих черных глаз, и на лице его отразилась смесь гордости, любви и сожаления – миссис Баэр тогда не смогла расшифровать это выражение, но впоследствии вспомнила о нем.
– Боюсь, вы во мне разочаруетесь, но я действительно очень стараюсь, – произнес он, закрывая Книгу и не выказывая ни малейшей радости по поводу страницы, которую обычно очень любил прочитывать и обсуждать.
– Тебе нездоровится, дружок? – спросила миссис Джо, опустив руку ему на плечо.
– Нога побаливает, пойду-ка лягу в постель. Спокойной ночи, матушка, – добавил он и на миг прижал ее ладонь к своей щеке, а потом ушел с таким видом, будто распрощался с родной душой.
– Бедняга Дан! Он очень сильно переживает из-за Ната. Странный он мальчик, я все гадаю, смогу ли когда-нибудь понять его до конца, – пробормотала себе под нос миссис Джо, обдумывая с удовлетворением недавние успехи Дана и при этом ощущая, что в этом мальчике много такого, о чем она раньше и не подозревала.
Сильнее прочего Ната ранил поступок Томми: лишившись денег, Томми заявил ему беззлобно, но твердо:
– Не хочу обижать тебя, Нат, но ты же понимаешь, я не могу терпеть убытки, так что партнерами мы больше не будем.
И с этими словами Томми стер надпись «Т. Бэнгс и Ко».
Нат очень гордился этим «Ко», старательно выискивал яйца, дотошно вел все записи – и скопил немалую сумму от продажи своей доли.
– Том! Неужели иначе нельзя? – спросил он, ибо ему казалось, что теперь его доброе имя в мире бизнеса утрачено навсегда.
– Нельзя, – с прежней твердостью ответил Томми. – Эмиль говорит, что если кто-то умахнул (кажется, такое слово означает «стащить и удрать») деньги у своего партнера, то партнеру полагается подать на него в суд или стребовать с него свое добро и никогда больше с ним не водиться. Так вот, ты умахнул у меня деньги. В суд я на тебя подавать не стану, требовать ничего не буду, однако деловые отношения с тобой прекращаю, поскольку не могу тебе доверять и не хочу разориться.
– Сделать так, чтобы ты мне поверил, я не могу, денег ты тоже не возьмешь, хотя я с радостью отдал бы тебе все мои доллары, только бы ты подтвердил, что я ничего у тебя не брал. Пожалуйста, можно я буду по-прежнему искать яйца? Без всякой оплаты, просто так. Я знаю все места и очень это люблю! – взмолился Нат.
Но Томми покачал головой и, напустив на круглое лицо подозрительно-суровое выражение, кратко ответил:
– Не выйдет, лучше бы ты не знал этих мест. И не вздумай собирать яйца исподтишка и наживаться на них!
Беднягу Ната это поразило в самое сердце. Он чувствовал, что лишился не только партнера и покровителя, но и своей порядочности и нет ему обратной дороги в мир честного бизнеса. Никто не поверит больше его слову, ни устному, ни письменному, как бы ни старался он искупить былую ложь. Вывеска снята, фирма распущена, а он – конченый человек. Сарай, их с Томми общая Уолл-стрит[315], больше знать его не знает. Хохлатка с сестрами зазря взывали к нему своим кудахтаньем, – казалось, они сочувствуют ему от всей души и даже нестись стали хуже, а некоторые из их товарок от обиды перебрались на новые гнезда, отыскать которые Томми так и не удалось.
[315] Уолл-стрит – улица в Нью-Йорке, служившая и в те времена, и по сей день центром деловой жизни всей страны.