— Ты совсем недавно здесь, верно?
— Да, около двух недель.
— Я сожалею что тебе придется пройти через все это, брат.
— Почему ты так говоришь? — сочувствие в его глазах, казалось достоверным, но я все еще не мог понять насколько он искренен. — Мы здесь действуем по воли Аллаха, противоборствуя неверным, искореняя разврат и зло, идущие с Запада.
— И что, много ты спасенных увидел? Или идти против зла и насилия, используя их же методы и превращаясь в еще большее зло, называется теперь добром?
— Но и благостными речами не остановить развращение мира, — произнеся эту фразу вслух, сознание кричало остановиться и не говорить больше того во что не верю сам. Но мне требовалось понять кем является человек рядом: союзником или врагом.
- Так думал и я.
— А теперь?
— А теперь я сам себе противен.
— Тогда почему ты все еще здесь? — ответы собеседника все больше располагали к себе, что невольно заставляло быть еще более осторожным. Одно неверное слово и я ничем не смогу помочь Мае.
— Теперь у меня нет выбора.
— Если все обстоит так, то для чего рассказываешь мне все это? Какой тогда смысл? Я не смогу безучастно оставаться на базе во время вылазок, как и не смогу остановить остальных.
— Устал молчать. Нелегко держать в себе такой груз.
— А они знают о твоих мыслях? — кивнул в сторону группы парней, толпившихся у входа в штаб.
— Нет. И ты прекрасно понимаешь, что независимо от того знают или нет, они пустят меня как расходный материал, при необходимости. Как и тебя, как и любого другого чужака.
Мне нечего было возразить на это. Неизбежность гибели висела надо мной с того самого момента как я перешагнул трап самолёта. Моей задачей было выйти на след Пчелки прежде, чем собратья используют меня в качестве вторсырья.
— Что ты собираешься делать? Попытается вернуться домой?
— Дорога домой нам закрыта, брат. Если ты попал сюда, то у тебя один путь, — он указал пальцем вверх. — Меня из плена — то вытащили, лишь потому что там были не только воины Аллаха, но и нужный им в войне человек.
Его откровения сильно озадачили меня. Как выяснилось, подозревать о чем-то, оказалось не тем же самым, что знать наверняка.
Видимо моё смятение отразилось на лице:
— Не такой ты себе представлял праведную борьбу? — потрескавшиеся губы изогнулись в горькой улыбке.
Я ничего не ответил, устремив взгляд в багровое небо.
— Неужели никто и никогда не покидал лагерь добровольно?
— Лишь к Аллаху, брат. Только к нему.
— А женщины? Ты говорил о надругательствах над женщинами. Я ничего подобного не видел.
— Тебя пока что проверяют, испытывают. Если пройдёшь проверку, то окунешься в святую войну с головой. Ты ведь за этим ехал сюда? Карать неверных?
Весь этот разговор внезапно стал настолько острым, что хотелось зажмуриться и отмотать все обратно, повернув тему в необходимую мне сторону и не впитывать в себя информацию, способную добавить дополнительной тревоги.
— Был ли кто-то на базе еще из твоих земляков?
Он помотал головой, потерев подбородок.
— Была одна девочка пленница, около года назад. Мне не удалось с ней поговорить.