Мучимые ересями: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Он прервался ещё одним, гораздо более красноречивым пожатием плеч, и Жирард снова кивнул. Дворяне Шарлиен могли быть — или, по крайней мере, хотели быть — более капризными, чем дворяне Кайлеба, но флаг-капитан пришёл к выводу, что она была ещё более любима простолюдинами Чизхольма, чем король Хааральд был любим их черисийскими коллегами перед его смертью. Это говорило о многом, и этот глубокий запас доверия и преданности объединял её людей с ней. Это также помогло объяснить, почему демонстрация Кайлебом того, что она действительно была его соправителем, а не просто его супругой-консортом, узаконила его собственную власть в их глазах, что, вероятно, не могло быть достигнуто ничем другим.

— Скажите мне, коммандер Азминд, — сказал Жирард, задавая вопрос, который он не собирался открыто озвучивать, когда сошёл на берег для этой встречи, — как вы думаете, что ваши собратья-чизхольмцы чувствуют сейчас по отношению к черисийцам?

— Сейчас, сэр? — Азминд усмехнулся. — Они по-прежнему думают, что каждый из вас стремится заработать шальных марок, и, честно говоря, я думаю, что многие из нас довольно сильно обеспокоены всеми этими изменениями — всем этим новым оружием и способами ведения дел — которые вы, кажется, намерены ввести. Конечно, когда вы впервые прибыли сюда, большинство людей здесь, в Черайасе, немного напряглись. Они ожидали натиска менял, хищных как кракены ростовщиков и политических дармоедов, жаждущих нажиться на Чизхольме. Я думаю, что, несмотря ни на что, были люди, которые верили, что предложение руки и сердца Императора было всего лишь уловкой, чтобы позволить Черис прибрать к рукам всё, что можно здесь, в Чизхольме.

— По крайней мере, это многое меняет. Во всяком случае, так мне кажется. Я могу ошибаться, конечно. — Он снова коротко дёрнул плечами. — С того места, где я сижу, я думаю, что то, что Император сказал до сих пор, вкупе с тем фактом, что он не произвёл абсолютно никаких политических изменений здесь, в Черайасе, не привёз из дома никого из своих политических фаворитов и не дал им сладких назначений, и тем фактом, что он, барон Зелёной Горы и королева-мать, явно находятся в совершенно прекрасных отношениях, действительно перевернуло большую часть этих подозрений. Тот факт, что ваши моряки и морпехи так щедро тратят свои деньги, тоже не повредил. Во всяком случае, я не слышал ни одной жалобы от владельцев таверн в порту! Имейте в виду, я могу вспомнить довольно много лордов и леди, которым, вероятно, немного не понравится новые договорённости, но это более чем компенсируется тем — по крайней мере, я думаю — насколько успокоены простые люди. Они всегда принимали Королеву — я имею в виду Императрицу — за одного из своих, за кого-то, кому они могут доверить присматривать за ними. Теперь большинство из них, похоже, готовы хотя бы условно признать, что Император производит такое же впечатление, что и она. И я думаю, что мы, по крайней мере, достигли той точки, когда все, кроме самых закоренелых Храмовых Лоялистов, готовы подождать, дабы услышать его обращение к Парламенту, прежде чем они действительно решат, что они думают о нём. И если он скажет то, что я, скорее всего, подозреваю, он собирается сказать, то доверие к Её Величеству распространится и на него — по крайней мере, временно — и они решат, что тоже могут ему доверять.

— Я очень надеюсь, что вы правы, коммандер, — тихо сказал Жирард. — И это правда, вы же знаете. Его Величество чувствует то же самое, что и Её Величество, хотя, честно говоря, линия фронта между простолюдинами и знатью в Черис очерчена менее чётко.

— В самом деле? — Азминд склонил голову набок, поджав губы. — Я слышал, что-то подобное, сэр, — продолжил он после небольшой паузы. — Хотя, с моей точки зрения, по-настоящему это немного трудно принять. Это так отличается от всего, как всё было здесь, в Чизхольме, сколько кто-либо может припомнить.

— Ну что ж, коммандер, — сказал Андрей Жирард, откидываясь на спинку стула с такой же натянутой улыбкой, как и все, какие продемонстрировал Азминд, — посмотрим, что мы можем сделать, чтобы изменить это, не так ли? У Императора есть поговорка: «Если что-то не сломано, не чините это». Я бы сказал, что это, вероятно, одна из главных причин, по которой Он и Её Величество не собираются проводить какие-либо политические изменения здесь, в Черайасе. Барон Зелёной Горы и королева-мать Элана прекрасно справляются. Но если кто-то думает, что Его Величество будет более терпимым, чем Её Величество, когда речь идёт о вельможах с… скажем так, манией величия, то он глубоко ошибается.

— Неужели? — повторил Азминд, затем снова улыбнулся своему черисийскому гостю. — Почему-то, сэр, я не могу найти в своём сердце сожаления об этом. Странно, не правда ли?

.III.

Зал Парламента,

Черайас,

Королевство Чизхольм

«Хорошо, что Шарлиен предупредила меня», — мрачновато подумал Кайлеб, когда он и его конный телохранитель прибыли к Зданию Парламента.

Чизхольмский Парламент занимал гораздо более величественное здание, чем его черисийский эквивалент. К сожалению, это было связано скорее с манией величия (и жаждой власти) чизхольмской знати, чем с каким-либо почитанием к участию народа в управлении Королевством.

Окна огромного строения отбрасывали блики холодного северного солнца, а его белый мрамор сверкал, как застывший алебастр под бледно-голубым небом, отполированным несколькими высокими клубами облаков. Знамя Королевства рвалось и хлопало на одном из двух флагштоков над ним, сбоку от самого высокого центрального флагштока, на котором было поднято знамя новой Черисийской Империи: традиционное чёрное поле и золотой кракен Черис, разделённое на четыре части сине-белой шахматной клеткой Чизхольма. Образ Архангела Лангхорна в его роли Законодателя венчал крышу над портиком здания, его скипетр был воздет в суровом благословении и увещевании; золотое перо блестело; а высокие, детализированные скульптуры барельефа украшали огромные бронзовые двери Здания. Двери, в скульптурах которых, куда не кинь взгляд, героически позирующие аристократы на своих вставших на дыбы боевых конях странным образом доминировали над немногочисленными крестьянами, торговцами, моряками, механиками или владельцами мануфактур.

«Чем больше я смотрю, тем большее впечатление на меня производит то, что ей удалось выжить, а тем более сохранить свой трон», — подумал Кайлеб гораздо более рассудительно, рассмотрев памятник традиционному господству аристократии над политической властью в Чизхольме.

Он всегда знал, что политическое равенство[6] в Чизхольме коренным образом отличается от политического равенства в Черис. До того, как он стал посвящён в тайное влияние Братства Святого Жерно, он не понимал, почему Черис так сильно отличается от многих других королевств и княжеств, но он всегда понимал, что просторожденные черисийцы имеют гораздо больше прав, чем простолюдины в других землях, когда дело доходит до того, как ими правят.

Чизхольм был одной из этих «других земель», по крайней мере до тех пор, пока отец Шарлиен не занял трон. Чизхольмская аристократия крепко ухватилась за рычаги власти, когда «не совсем мятежный» союз из его самых могущественных аристократов вынудил прадеда Шарлиен, Ирвейна II, «милостиво даровать» Хартию Терайаса. По словам Мерлина, условия, налагаемые на Корону в Терайасе, были похожи на условия так называемой «Великой хартии вольностей[7]» на Старой Земле, за исключением того, что они были существенно более ограничивающими в отношении прерогатив Короны.

Ситуация, вероятно, всё ещё не была бы непоправимой, если бы не печальный (по крайней мере, с точки зрения Короны) факт, что её дед, Ирвейн III, был благонамеренным, но слабым монархом. Шарлиен как-то сказала Кайлебу, что её дед мог бы стать действительно превосходным мелким бароном где-нибудь в холмах, но он был настоящим бедствием в качестве правящего короля. Вместо того чтобы вернуть себе утраченные отцом позиции, Ирвейн III искал компромисса, а не конфликта. Его ужасала мысль о том, во что обойдётся открытая война его подданным, и отказывался навязывать её им в защиту королевских прерогатив… и поэтому он увидел, как аристократия ещё больше вторгается во власть короля. К тому времени, как он умер, вельможи низвели его до положения не более чем говорящей головы.

Однако, к сожалению (по крайней мере, с точки зрения крупных магнатов), они не совсем завершили этот процесс к моменту его смерти… а отец Шарлиен, король Сейлис, оказался сделан из более прочного материала. Тот факт, что он дорос до юношеского возраста, наблюдая за унижением собственного отца, продолжающего постепенно терять почву под ногами, вероятно, имел какое-то отношение к этому, но он также знал, что фракционность среди «его» знати грозила расколоть Чизхольм на враждующие фрагменты. Эта гражданская война могла быстро вызвать все те кровопролития и ужасы, которые его отец променял на власть Короны, отчаянно пытаясь их избежать… если бы только он не поставил себе задачу предотвратить её. Что он и сделал, найдя двух мужчин, в чьей поддержке нуждался для выполнения этой, казалось бы, безнадёжной задачи. Марек Сандирс был главным советником и доверенным лицом Сейлиса, но королю так же умело помогал его будущий шурин, герцог Халбрукской Лощины.

Ирвейна III лишили всего, что дворяне считали источником власти, но он сохранил свой статус главы государства… а Корона сохранила право созывать — и распускать — Парламент. Когда старый король умер, и кронпринц Сейлис вступил на престол, закон Королевства потребовал созыва Парламента для утверждения нового монарха и принесения ему клятвы верности.

Конечно, каждый знал, что это всего лишь формальность, но они ошибались. Никто из аристократических хозяев Ирвейна III не понимал, что Сейлис и его друг Марек Сандирс потратили последние десять лет жизни короля Ирвейна, планируя тот день, когда состоится этот созыв. Вместе с несколькими очень тщательно отобранными и завербованными членами Палаты Лордов они направили новый Парламент в направлении, которого никто другой не ожидал, и сделали это так тихо и так умело, что намеченные ими жертвы даже не подозревали о том, что их ожидает.

Этот первый Парламент короля Сейлиса теперь именовался в большинстве чизхольмских историй «Парламентом Любви». По всей видимости, это произошло потому, что все были настолько увлечены их энтузиазмом по поводу харизматичного нового короля, что с радостью согласились на «скромные изменения», о которых он попросил. Главным из этих «скромных изменений», хотя Сейлис и Зелёная Гора старались спрятать его как можно глубже в кустах, было формирование ядра небольшой постоянной армии. Это конкретное предложение было обосновано растущей угрозой со стороны Корисанда, и — согласно тем же официальным историям — Парламент с радостью поддержал такую дальновидную просьбу. На самом деле, члены Палаты Лордов видели в ничтожной санкционированной численности новой «королевской армии» лишь то, что они давали своему юному монарху блестящую новую игрушку, с помощью которой он мог развлекать себя вместо того, чтобы вмешиваться в серьёзные дела управления Королевством.

Однако некоторые игрушки бывают более опасны, чем другие, и, прежде чем вельможи осознали их опасность, король и горстка его доверенных советников создали настоящую королевскую армию, которая была гораздо больше, чем ожидала знать, и подчинялась непосредственно и исключительно Короне. А кроме того, была независима от феодальных поборов, на которые были вынуждены полагаться прежние монархи.

«Им следовало бы назвать его «Парламентом Идиотов»», — едко подумал Кайлеб. — «Не то, чтобы я возражал против того, что они были идиотами, но как, во имя Господа, они могли позволить ему выйти сухим из воды?»

На самом деле, у него было довольно ясное представление о том, как именно это могло произойти. Военные традиции Чизхольма были настолько отсталыми по стандартам великих королевств материка, что всё ещё полагались на феодальных рекрутов в тех редких случаях, когда требовалась армия. Так было всегда, и дворяне Сейлиса настолько привыкли мыслить в терминах тех же самых феодальных рекрутов — которых контролировали они, а не Корона — что им никогда не приходило в голову, что постоянная профессиональная армия может представлять реальную угрозу.

К несчастью для них, они ошиблись. Королевская Чизхольмская Армия, возможно, и не была особенно большой по меркам материковых государств, но всё же она была большой в достаточной мере. И все её солдаты были добровольцами, вышедшими из рядов простолюдинов. Это делало их драконом другого цвета по сравнению с мобилизуемыми крестьянами, которые заполняли ряды традиционных рекрутов. Помимо всего прочего, у них была сплочённость, осознание себя слугами Короны и добровольными членами чего-то гораздо большего, чем когда-либо достигали обычные дворянские рекруты. Более того, у них было очень хорошее представление о том, кто скорее всего будет стёрт в пыль в ходе любой борьбы между конкурирующими фракциями их лучших друзей, что, вероятно, помогало объяснить, почему они были так невосприимчивы к льстивым аристократическим уговорам или угрозам, когда дворянство, наконец, проснулось и поняло, что происходит.

С помощью хитроумной комбинации Сейлиса, настроившей дворянские фракции друг против друга и помешавшей им объединиться против него, в то время как Зелёная Гора ловко управлял финансовыми делами Королевства, а Халбрукская Лощина командовал Армией, король разбил три самые могущественные из этих фракций, одну за другой, в течение шести лет после вступления на трон. Другие фракции, ставшие мудрыми благодаря несчастью своих товарищей, в конце концов объединились против него и попытались перекрыть финансирование Армии используя свой контроль над Парламентом, вместо того чтобы столкнуться с ним в бою. Но пока они смотрели на полевые кампании Халбрукской Лощины, они проглядели довольно тихие, но в конечном счёте более смертоносные действия Зелёной Горы в Здании Парламента. До тех пор, пока традиционно запуганная Палата Общин внезапно не бросила вызов своим законным лордам и хозяевам и не встала на сторону Короны под предводительством Зелёной Горы. Хуже того, союз Сейлиса и Зелёной Горы был тихо заключён с немалой частью мелкого дворянства (которое возмущалось самовозвеличивающей монополией вельмож на власть точно так же, как и Корона), объединившейся с Палатой Общин. Вместо того, чтобы лишить Армию финансирования, Парламент фактически проголосовал за увеличение её численности!

Через десять лет после возложения Короны король Сейлис сделал себя хозяином в своём собственном доме. В ходе этого процесса он создал прецедент союза Короны с Палатой Общин, который поддерживался во время правления Шарлиен. Чизхольмская аристократия была далека от того, чтобы смириться с постоянным сокращением своей власти, но она, по крайней мере, научилась зачаткам благоразумия. Тот факт, что при Сейлисе Чизхольм постепенно становился всё более могущественным и процветающим, вероятно, помог ей проглотить болезненное лекарство, которое он, Зелёная Гора и Халбрукская Лощина впихнули в её коллективное горло. К сожалению, эта власть и процветание также представляли угрозу для планов князя Гектора Корисандийского, что объясняло субсидирование Гектором «пиратов», которым в конечном итоге удалось убить Сейлиса.

Наиболее недовольные из знати Сейлиса публично оплакивали смерть своего короля, одновременно строя тихие планы о том, как разобраться со своей новой королевой-ребёнком, как их собственные прапрадеды разобрались с королевой Исбель. Но если Сейлис был убит, то Зелёная Гора и Халбрукская Лощина всё ещё были живы, а дочь Сейлиса оказалась даже более способной — и, когда это было необходимо, безжалостной — чем он сам… как вскоре обнаружили герцог Трёх Холмов и его союзники.

Не было сомнений, что аристократия сохранила в Чизхольме большую долю политической власти, чем её черисийские коллеги в Теллесберге, но эта власть была резко ограничена. И она была лишь тенью того, чем продолжало наслаждаться дворянство в большинстве других государств Сэйфхолда. Тем не менее атрибуты его господства, бывшего четыре поколения назад, сохранились в украшениях Здания Парламента и процедурах, и Кайлеб постоянно напоминал себе, что чизхольмская традиция королевской власти была моложе — и, вероятно, слабее — чем черисийская.

«С другой стороны, мы создаём всевозможные новые традиции, не так ли?» — подумал Кайлеб. — «И — пока, по крайней мере — Элана и Зелёная Гора держат ситуацию в своих руках. Возможно,» — его губы непроизвольно скривились в улыбке, — «по крайней мере, отчасти потому, что эти люди действительно не хотят видеть, как Шарлиен возвращается домой, чтобы самой разобраться с какой-нибудь… непокорностью!»

Как всегда, мысль о доказанных способностях его жены была глубоко утешительной и… пробила его дрожью одиночества. Для него всё ещё было чудом, что кто-то стал для него настолько глубоко, почти болезненно, жизненно важным за столь короткое время. И не только на прагматическом уровне. На самом деле, если он собирался быть честным с самим собой, уже в основном не на прагматическом уровне, совсем уже нет.

[Политическое равенство — равное распределение политической силы и влияния в рамках общества, отражённое в принципе «один человек — один голос; каждый голос равноценен».]

[Великая хартия вольностей — политико-правовой документ, составленный в июне 1215 года на основе требований английской знати к королю Иоанну Безземельному и защищавший ряд юридических прав и привилегий свободного населения средневековой Англии.] Подробнее см. здесь: https://ru.wikipedia.org/wiki/Великая_хартия_вольностей