Пафосная, напыщенная и кажущаяся неестественной в своей патетике речь карликанина, однако, произвела впечатление.
— Если мне позволят напомнить, — осторожно произнесла Грета Борн, — то отмечу, что кости ног той землянки мы так и не нашли. Так что можно предположить — и остатки костяка подтверждают это — что она тоже могла стать жертвой хищников, — она помолчала, давая остальным переварить намек. — Вы уже получили данные генетических лабораторий?
Вопрос относился к Нате. Она покачала головой:
— Пока нет. Мне должны были ответить сегодня вечером… или, в крайнем случае, в ночь, но, видимо, задание оказалось сложнее, чем я думала. Нет, пока ответа не поступало.
— Значит, мы пока не знаем, кем была эта землянка?
— Генетически — нет. Ответ дадут только на Земле. А до нее…
— А до этого может произойти что-нибудь еще! — снова рванулся в бой Лерой Му. — И кто знает, не станет ли кто-нибудь из вас его следующей жертвой!
Он обвиняюще ткнул пальцем в землян, и Ната вздрогнула — острый ноготок карликанина почти уперся ей в грудь.
Георг почувствовал на себе взгляд капитана Тимменса. Заметив, что командир отряда его понял, он сделал ему знак отойти.
— Я слушаю.
— Надеюсь, вы понимаете, что ваша прямая обязанность… — начал капитан.
— Знаю, — кивнул Георг. — Прямая обязанность… в случае возникновения прямой угрозы людям…
— Только в случае прямой угрозы?
Что-то странное было в голосе капитана. Георг посмотрел в глаза мужчине, который при других обстоятельствах был равен ему во всем — и по возрасту, и по званию. Во всем, кроме боевого опыта.
— Вы правы. Угроза может быть и непрямой, — медленно произнес он.
Глава 16
Место они выбрали неудачно. Это стало понятно в первый же день, когда, обойдя окрестности, охотники вернулись всего с двумя прыгунами и одним ползуном. Женщины и подростки в отсутствие охотников облазили окрестности, но в ручье, протекавшем в овраге, не водилось плавунов, и нашлось только несколько слизняков, да какая-то водяная мелочь, которая не могла насытить взрослого, даже если тот весь день просидит, просеивая воду сквозь пальцы. Разве что детенышам нашлась забава. Мало было кореньев, а для плодов еще не настало время. Те немногие, что нашлись, уже почти высохли, их мякоть, защищавшая семена, стала приторной, вязкой и жесткой, а кожура утолщилась и трескалась. Пока наберешь горсть, пока разжуешь, выплюнув несъедобные семена… С голодухи самки и подростки пробовали эти семена грызть, но кончилось все тем, что у едоков так разболелись животы, что охотников встретили стоны и крики.
Одной самке, Кхи, было совсем плохо. Она была постоянно голодна, вечно что-то жевала и порой готова была есть даже листву, лишь бы жевать. Первая накидывалась на еду, последняя бросала измочаленные кости и куски шкуры, да и то после того, как обмусолит и обсосет их дочиста. Она не просто слопала все разгрызенные косточки, но и подобрала их за остальными, выгрызая из них мякоть, и теперь стонала и кричала от боли, хватаясь за живот. Из глаз ее текли слезы, на губах выступила пена.
Испуганные, растерянные, сами чувствуя себя не очень хорошо, остальные самки и подростки столпились вокруг нее. Самочка-подросток тоненько пищала и мяла свой живот — он у нее тоже начал болеть, и она боялась, глядя на Кхи. Кто-то из детей потянулся потрогать выступившую на губах Кхи пену — мать сердито шлепнула его по пальцам и заворчала. Редко, кто ел семена, заключенные в твердую скорлупу — обычно они были горькими и от них болели животы. Такие семена надо есть, пока скорлупка мягкая и легко грызется. Это знали все. И, если бы не голод, никто не стал бы пробовать их. Кхи об этом забыла, за что и поплатилась.
К тому времени, как вернулись охотники, она перестала кричать и кататься по земле, колотя себя по животу, и лежала неподвижно, только иногда постанывая и сплевывая зеленоватую пенящуюся слюну. Старая Во, самка вожака Хыха, прошлась по оврагу и даже выбралась на поверхность, пытаясь по запаху отыскать траву, от которой живот быстро очищается от содержимого. Если переесть этой травы, из тебя с вонью и жидкостью выходит все, что ты съел накануне. Эту траву иногда жевали — у нее был приятный вкус — но при этом следили, чтобы не перестараться. Воняло от того, кто съел ее слишком много, просто нестерпимо, да и ослабеешь сильно. Но зато вылезет из живота все. И старая Во думала, что эта трава выгонит у Кхи из живота всю боль.
Но травы не было. Вернее, нашлось всего несколько стебельков, которые Во притащила, вырвав с корнем и, присев на корточки, стала насильно запихивать в приоткрытый рот Кхи. Остальные самки и детеныши вытягивали шеи, любопытно фыркая и ворча. Самочка-подросток, догадавшись, что старая Во не просто так заставляет есть Кхи, попыталась стянуть одну травинку. Это ей удалось, но когда она, осмелев, протянула руку за следующей, ее встретил злобный оскал и такой удар, что воровка покатилась по земле, жалобно хныча. Мать ее, оскалилась на старую Во, но не двинулась с места — кроме младшего детеныша, к ней сейчас прижимались в поисках тепла и участия, двое малышей несчастной Кхи.
Сидевшая в стороне Уалла первой заметила охотников и подала сигнал, что те возвращаются. Вожак Хых шагал впереди. Рядом трусил его последний сын. Он вырвался вперед, спеша рассказать остальным о том, как прошла охота, но старая Во встретила сына неласково. Ей удалось кое-как пропихнуть остальную траву в приоткрытый рот Кхи, но больная так ослабела от боли, что еле-еле жевала и почти не могла глотать. Неизвестно, проглотила ли она траву, а если проглотила, то нужное ли количество.
Тем не менее, оживление при появлении охотников захватило и ее. Когда самки вскочили на ноги и поспешили к охотникам, крича и повизгивая, она кое-как приподняла голову и негромко ухнула.
Два охотника — вожак Хых и Гу — подошли к ней и тоже присели на корточки, глядя на заболевшую. Иногда кто-нибудь заболевал и либо выздоравливал, либо умирал. Обычно стадо бросало больных — тех, кто не мог самостоятельно передвигаться и продолжало заботиться лишь о детенышах, да и то забота больше была со стороны матерей и остальных самок — но сейчас их осталось слишком мало и надо было измениться. Кхи была еще молода. Она еще могла рожать. Более того, в ее животе, как и в животе Уаллы, тоже рос новый ребенок, хотя он и должен был появиться позже, чем малыш подруги Буша. И Гу, отец этого ребенка, волновался сильнее всех. Он заглядывал Кхи в закатившиеся глаза, гладил ее по руке, потом сорвал какую-то травинку и сунул ей в рот, чтобы та пожевала. Старая Во забормотала что-то невнятно, но не прогнала Гу. И так было понятно, что Кхи не может больше ничего есть.
Но есть могли остальные. Как ни мало было добычи, все-таки два прыгуна и ползун — как-никак, еда. И постепенно остальные стали подтягиваться все ближе и ближе, сглатывая слюну и посматривая на вожака Хыха. Ему надлежало разделить добычу, дав каждому его долю.
Тот, отвернувшись от Кхи, привычно подсел к сваленным в кучу тушкам и уже протянул к ним руки, чтобы распороть им шкуры, но внезапно замешкался. Рядом находились Мам, самый крупный и сильный, хотя и не самый агрессивный охотник, и молодой Буш. Эти двое как-то незаметно выдвинулись — сила Мама и копье Буша во многом заставляли с ними считаться. Правда, спокойный и немного ленивый Мам не лез никуда и легко мог отступить. А вот Буш…
Охотники встретились взглядами. Буш почувствовал угрозу в глазах вожака Хыха и ощутил, как на затылке встают дыбом волосы. Он невольно подобрался, напрягаясь для возможной драки. Когда-то он присматривался к вожаку Хыху, смутно надеясь однажды побороться за главенство в стаде. Его опередил Мрачный, забрав себе не просто часть власти, но и часть стада. Под водительством вожака Хыха осталось не так много охотников и самок, одна из которых, к тому же, заболела. Влияние вожака пошатнулось. Если бы Буш хотел, он мог сейчас поспорить за власть, и старик бы уступил молодому. Но это драка. Это новое сражение, после которого стадо лишится еще одного члена. А их и так осталось мало.
И Буш отвернулся, отводя взгляд и показывая, что не будет сражаться. Уалла, присевшая рядом, судорожно вцепилась ему в руку всеми десятью пальцами и тоненько заскулила. Она тоже почувствовала что-то такое и понимала его. Но ее сочувствие сейчас казалось неуместным, поэтому Буш оттолкнул самку, впрочем, не сильно. Просто стряхнул ее пальцы со своего локтя и отвернулся еще и от нее.
Напряжение разрядил маленький зубоскал. Зверек не понимал того, что происходит между членами его новой стаи. Как любой ребенок, он хотел есть и не стал терять времени даром — подкрался и вцепился крохотными зубками в хвост ползуна.
Словно очнувшись, вожак Хых пинком откинул заверещавшего малыша и, подхватив с земли камень, решительным жестом распорол брюхо ближайшего прыгуна, обнажив внутренности. Те повалились из разреза, привлекая внимание остальных, и вожак Хых принялся разделывать тушу, расширяя разрез, вырывая кишки, желудок, печень и легкие, а также подпарывая шкуру в стремлении добраться до мяса.