— Кто вы?
— Да, знаете ли, — сказала она устало, не открывая глаз, — я просто шикса полоумная. Это ж не новость.
Я ждал, что еще она скажет. Она повторила вполне серьезно:
— Возьмите меня с собой, Филип Рот.
Да, это моя первая жена. Меня надо спасать, тебе надо меня спасти. Сил моих больше нет, это из-за тебя. Я шикса полоумная. Возьми меня с собой.
На сей раз мы проспали не несколько минут, а намного больше, она на кровати, я — в кресле, спал, а сам спорил, как в прежние времена, с воскресшей женой. «Если уж ты восстала из гроба, неужели тебе обязательно надо вопить о своем нравственном превосходстве надо мной — аморальным типом? Неужели даже там ты думаешь только об алиментах? Откуда эти вечные притязания на мои доходы? С чего ты вообще взяла, что кто-то обязан отдавать тебе свою жизнь?»
Затем меня снова высадили на берег в осязаемый мир, где не было ее, и я снова воссоединился со своей плотью и плотью Ванды Джейн в сказке о существовании в материальном мире.
— Проснитесь.
— А, да… Тут я.
— Полоумная — в каком смысле?
— В каком-каком… Из-за родни, — она открыла глаза. — Быдло. Пили пиво. Дрались. Придурочные. — И проговорила, как во сне: — Они мне не нравились.
И ей тоже. Она их ненавидела. Я был последним стоящим шансом. Возьми меня с собой, я беременна, это твой долг.
— Воспитана в католической вере, — сказал я.
Она приподнялась на локтях и мелодраматично заморгала.
— Боже мой, — спросила она, — вы — который из Филипов?
— Единственный.
— Рискнете поставить на это свой миллион?
— Я хочу знать, кто вы. Я хочу наконец-то узнать, что происходит — хочу знать правду!
— Отец — поляк, — безмятежно сказала она, отбарабанивая факты, — мать — ирландка, ирландская бабушка — просто зашибись, католические школы, церковь лет до двенадцати, наверно.
— А потом?
На это серьезное «А потом?» она улыбнулась заветнейшей улыбкой, хотя в действительности лишь неспешно выгнула кверху уголок рта: движение, измеряемое миллиметрами, но в моем понимании — энциклопедия эротического шарма в миниатюре.
Я остался к этому безразличен (если то, что я не вскочил с кресла и не ушел, можно назвать «остался безразличен»).
— «А потом?» А потом я выучилась забивать косяки, — сказала она. — Сбежала из дому в Калифорнию. Увлеклась наркотиками и всеми этими хипповскими штучками. В четырнадцать лет. Ездила стопом. Тогда это было в норме.
— А потом?
— «А потом?» Ну, помню, как я в Сан-Франциско была на молебне у кришнаитов, с начала до конца. Вот это мне понравилось, очень даже. Столько страсти. Люди танцуют. Их захлестывает волна эмоций. Но в это я не втянулась. А в тусовку иисусников — да, втянулась. А незадолго до этого снова начала ходить к мессе. Наверно, мне хотелось втянуться в какую-нибудь религию, интересно было. Вам это зачем — в чем опять пытаетесь разобраться?
— А вы как думаете, в ком я пытаюсь разобраться? В нем.
— Так-так, а я-то думала, мной заинтересовались, серенькой мышкой.
— Иисусники. Вы втянулись.
— Ну-у…
— Давайте дальше.