— Пойдем, — я киваю в сторону двери. Уна нерешительно выходит из детской и следует за мной в спальню. Она напряжена и сосредоточена, будто готовится к нападению. И пусть я не сомневаюсь, что она любит Данте, но не рискну провоцировать ее в непосредственной близости от ребенка.
Кулаки Уны сжимаются и разжимаются. Движения резкие, отрывистые. Она родила всего четыре месяца назад, а тело ее, как и раньше, подтянутое и гибкое. На ней облегающие черные джинсы, поверх которых на одном бедре закреплен нож, на другом — кобура с пистолетом. Капюшон скрывает светлые волосы. Все ровно так, как при нашей первой встрече. На секунду я пытаюсь себе представить, что ничего не было, и мы оба вернулись к тому, с чего начинали: к вражде, породившей желание быть вместе, и к жажде убийства, породившей страсть. Но нет. Конечно, теперь все по-другому. Теперь у нас есть ребенок. Есть могущественные враги. И еще я люблю ее.
— Поговори со мной, — прошу я.
Уна подходит к окну, останавливается около него и устремляет взгляд на огни ночного города.
— Как ты его назвал?
— Данте.
— Прошедший через ад, — шепчет Уна.
Я медленно подхожу к ней.
— Неро, пожалуйста, — ее голос дрожит, а плечи и спина напрягаются. — Я не могу это контролировать.
Я медленно вытягиваю руку и провожу по узкой полоске обнаженной кожи над поясом джинсов. Едва почувствовав прикосновение моих пальцев, Уна наносит мне два удара в живот, после чего ударом ноги валит меня на пол. Она тут же оказывается на мне, и нож, зажатый в ее руке, прижимается к моему горлу. Она тяжело дышит. Глаза дикие, безумные — таких я никогда у нее не видел. Будто это вообще не она.
— Morte, — шепчу я.
Уна скрежещет зубами, и лезвие ножа впивается в мою кожу. Если я прикоснусь к ней еще раз, она перережет мне горло и бросит истекать кровью. Поэтому я делаю единственное, что умею хорошо. Дерусь. Сжав запястье, отбрасываю ее руку в сторону и, рывком опрокинув Уну под себя, наваливаюсь сверху всем телом. Она обвивает меня ногами, изо всех сил сдавливая область почек. Ей удается дважды ударить меня в челюсть, прежде чем я фиксирую ее запястья, прижав их к полу над головой. Она пытается вырваться и рычит, как одержимая, словно испытывает сильную физическую боль.
— Уна, смотри на меня! Посмотри на меня!
Она впивается в меня взглядом — диким и непокорным.
— Уна, сосредоточься на мне. Вспомни меня.
Она запрокидывает голову, и из ее горла вырывается хриплый крик.
— Пожалуйста, — умоляет она.
Проклятье, почему у меня такое чувство, что я причиняю ей боль? Какого хрена этот ублюдок с ней сотворил?
— Детка, я не причиню тебе боли. Я люблю тебя.
Слезы медленно струятся по ее вискам, и я осторожно прижимаюсь лбом к ее лбу, вдыхая до боли знакомый запах ванили с нотками оружейного масла. Она замирает. Ее тело начинает дрожать, словно от ударов электрического тока.
Ненавижу! Ненавижу его за то, что он сделал с ней это. Ненавижу ее за то, что она добровольно позволила сотворить такое с собой. С нами.
Медленно и осторожно я касаюсь губами ее губ. Уна успокаивается. Ее губы приоткрываются. Мой поцелуй становится настойчивее, и она прикусывает мою нижнюю губу. Когда я немного отстраняюсь, ей удается высвободить руку и нанести мне еще один удар. Твою мать! Я хватаю ее за горло и прижимаю к полу. Раньше такое считалось в порядке вещей: занятия любовью были для нас гребаной войной, и сломить оборону Уны можно было одним единственным способом. Победив ее. Возможно, нам стоит просто вернуться к исходной точке.
Я наблюдаю за ее мечущимся взглядом. В нем отражается борьба между желанием убить и желанием поцеловать. Это своего рода болезнь, извращение, но оно чертовски возбуждает.
— Morte, ты, как и всегда, сильна, — выдыхаю я ей в ухо. — Но ты сдашься мне. Как всегда, — мои пальцы сжимаются на горле Уны. В ответ она оставляет кровавые царапины на моем лице. Я с шипением выдыхаю и, рывком сдернув с Уны толстовку, переворачиваю ее на живот. — Скажи, что ты хочешь этого, — шепчу я.
Она прижимается лбом к своей руке.
— Я не хочу причинять тебе боль, — голос Уны выдает ее напряжение.
— Но твоя жестокость дарит мне жизнь, любовь моя, — я забираю у нее нож и пистолет. — Ты мне доверяешь?
— Да, — немного помолчав, отвечает Уна.
— Отлично, — удерживая за шею, я прижимаю ее к полу, и Уна словно срывается с цепи. Она снова начинает извиваться, рычать, цепляться пальцами за ковер, пытаясь вырваться. Бретелька топа сползает с ее плеча, и я, прижимаясь к Уне всем своим телом, целую обнаженную кожу. Моя бабочка не перестает сопротивляться, но я не сдаюсь, несмотря на ее резкое прерывистое дыхание и напряженное тело. Я целую ее шею и спину. Не сразу, но постепенно, понемногу Уна успокаивается, и я, ослабив хватку, опускаю руки вниз, скользя ладонями по ее телу. Осторожно, медленно приподнимаю кверху ее бедра и, отслеживая малейшую реакцию, нежно целую между лопаток. Уна вздрагивает, и я с улыбкой переворачиваю ее на спину. Наши глаза встречаются. Взгляд Уны все еще дикий, но я вижу, что она расслабляется, и способность к самоконтролю возвращается к ней.
— Чего мне ждать, Morte? Ты убьешь меня? Или поцелуешь?