Не найдя «Сестричек Блюм», я буду выключать визор и пялиться пустым взглядом в пустой экран.
Тошно…
Я буду сидеть и с тоской вспоминать те времена, когда Зоны были Зонами, а Петр Панов – Питером Пэном.
Смертельные опасности, безмерная усталость, гибель друзей и даже родных… Кто бы поверил, что о тех временах можно будет вспоминать с ностальгическим сожалением? Можно, еще как можно…
Еще я буду вспоминать – чаще, чем все прочее, – давний разговор с Леденцом в холле отеля «У погибшего сталкера». Буду жалеть, горько жалеть, что сразу, после первых же фраз, не пристрелил поганца и не сжег его проклятый блокнот…
Такая вот антиутопия пронеслась стремительной вереницей картинок в моем мозгу, когда я решил в порядке бреда представить: что будет, если идиотская затея Леденца сработает?
Но с идиотом-затейником делиться своими размышлениями не стал. Вместо того очень мягко, как и надлежит общаться с психопатами, поинтересовался: стоит ли прыгать через ступени служебной лестницы? Не правильнее ли выйти со своими идеями на непосредственное начальство, то есть на Эйнштейна?
– Был я у него… – понуро сообщил Леденец. – Докладывал свои соображения…
– И?..
– Посмеялся, отделался фирменными дебильными шуточками… Ну, ты их знаешь…
Знаю, знаю… В нарисовавшейся в моем мозгу картине грядущего дивного мира Илье Эбенштейну тоже бы нашлось достойное местечко: ведущий юмористического шоу на третьеразрядном канале…
– Если и у тебя настрой такой же, отдай-ка лучше блокнот мне обратно.
– Не пропадет твой блокнот и в бумагорезку не угодит, – пообещал я. – Будет использован по назначению.
Не соврал, однако назначение у бумаги бывает разным, правда? Поди знай, как жизнь повернется: туалетная ли бумага неожиданно закончится или растопка для костра потребуется…
– Одного не понимаю, – сказал я по-прежнему мягко и дружески, – ты-то с чего всеми этими проблемами озаботился? Ты же вроде на тропический остров собрался, от всех Зон подальше, а?
– Тебе, наверное, не понять… – Он посмотрел на меня критически, словно оценивал мои умственные способности вообще и способность к пониманию в частности. – Нет, тебе точно не понять… Устав для тебя – коллективное творчество маразматиков; приказ – блажь самодура, мешающая твоим собственным гениальным задумкам; присяга – клочок бумажки с пустыми словами… Так что не стану я тебе свои мотивы объяснять, уж извини.
Словоблуд… Мог сформулировать короче: не любишь ты, Питер Пэн, сапогов… Да, не люблю. И называю жабами. Есть за что.
– Точно блокнот по назначению передашь? – навязчиво интересуется Леденец.
Отвечаю обтекаемо, но веско, уверенно:
– А когда у Питера Пэна слова расходились с делом?
– Насчет Пэна не в курсе… Но ты-то уже не совсем Пэн…
– Не понял…
– Новое тебе прозвище в филиале придумали. После твоего исторического визита в офис – того, крайнего…
– Что еще за прозвище?
– А ты сам догадайся. Ты ж у нас умный, а я тупой сапог… Даю подсказку: оно очень похоже на прежнее. Имя то же, и фамилия почти та же, но чуть-чуть длиннее, на пару букв…
Он резко поворачивается, словно сам себе скомандовав «кругом!», уходит, не попрощавшись.
Я с запозданием соображаю, что за прозвище на пару букв длиннее моего.
Вот ведь гниды…
Впервые за… блин, впервые уж не вспомнить за сколько времени, я спал в нормальной кровати, на нормальном постельном белье, да еще приняв душ… Казалось бы, сны в такой обстановке должны приходить спокойные и приятные.
Ан нет. Снилась исключительно мерзкая хрень.