Прохоров нажал на кнопку собственного домофона, сделав вид, что с кем-то беседует и, аккуратно приложив электронный ключ, скользнул в спасительную темноту лестничной клетки, быстро поднялся на пару этажей и занял позицию за мусоропроводом. Следили, точно следили, и миг, когда, похоже, был замечен финн, был не первым признаком параноидальной шизофрении. Дверь скрипнула, послышались шаги, и, не дожидаясь, пока эффект неожиданности пропадет, Илья нанес удар.
— Здорово, Джаси, — Удар пришелся ровно в горло, и альбинос, схватившись за поврежденное место, захрипел и сполз на пол. Еще один удар, по шее, выбил из него сознание, и, быстро подхватив бесчувственное тело на плечо, Илья взбежал на нужный этаж, отомкнул замок входной двери и ввалился в свою квартиру. Готов он был, впрочем, и к новой атаке, предполагая, что трешеры могли устроить засаду на родной жилплощади, однако та была пуста и прохладна.
Некоторое время понадобилось на то, чтобы связать пленника по рукам и ногам да соорудить кляп из стратегического запаса носков, хранившихся в комоде в прихожей. Теперь вражина не то что дернуться, пискнуть не мог. Благо, имея привычку занавешивать окна, Илья спокойно вошел в комнату и, окинув ее взглядом, вдруг в бессилии опустился на стул.
Осознание того, что привычной жизни теперь не будет, придавило его, как бетонной плитой. Мать Прохорова умерла в родах, и его воспитывал отец, старше своей покойной супруги на двадцать с лишним лет. На этот странный брак, состоявшийся еще во времена, когда Советский Союз был не далекой и неясной метафорой, а вполне себе реальной державой с ядерным потенциалом и площадью в две трети евразийского континента, посматривали косо, а когда Мария Прохорова умерла, так и вообще стало худо. Отец рассказывал, что родственники покойной супруги буквально возненавидели его, обвиняя в смерти дочери и приписывая ему самые страшные грехи.
Были у Ильи какие-то родственники под Саратовом, однако отец, старший Прохоров, с ними крепко поругался, отказавшись отдавать сына, и связь была потеряна. Папа приложил к этому руку, сначала переехав из Саратова в Москву, благо, место в одном из исследовательских институтов, а его ценили как талантливого научного сотрудника, он всегда мог найти, а потом спешное отбытие в Ленинград окончательно запутало следы.
Илья тяжело поднялся и, подойдя к журнальному столику, взял с него фотографию в рамочке. Там, еще молодые, совсем юная улыбающаяся мама в цветастом пышном платье и отец, чуть подслеповатый прищур, в очках, в старомодном костюме с широкими штанинами и пиджаком с двойным бортом, стояли, обнимаясь на фоне набережной то ли в Ялте, то ли в Анапе. Лица у родителей были счастливые, отец смотрел на мать с высоты своего немалого роста, и в глазах у него светилась нежность и любовь. Мать, доверчиво прильнув к отцу и обхватив его за талию рукой, глядела куда-то в сторону и тоже улыбалась. Это была единственная причина, по которой Прохоров, оперативник с опытом, набивший в подобных операциях немало шишек, пошел на вполне осознанный и такой же реальный риск быть схваченным.
Достав фотографию из рамочки, Илья осторожно завернул ее в кусок картона, чтобы, не дай бог, не помялась, и убрал в широкий боковой карман синей робы. Пройдясь по комнате, он вытащил остатки сбережений, что собирал на отпуск, вытащил из ящика письменного стола обручальные кольца родителей в маленькой черной коробке и все это отправил вслед за фотографией. Постояв немного, Илья в последний раз обернулся и вдруг услышал возню в коридоре. Выйдя из комнаты, Прохоров опустился на корточки рядом с альбиносом и кивнул.
— Очнулся, гнида трешерская? Ну что мычишь? Есть что сказать?
Альбинос забурчал что-то в кляп, показывая, что что-то хочет сказать.
— Орать не будешь? — ласково поинтересовался Илья. — Бузить по-разному, на помощь звать? Ты это сразу, братушка, брось. У меня за стенкой пара алкашей живут, так у них постоянно драки. Если мы тут даже стены крушить начнем, никто и наряд-то не вызовет. Привыкли. Сказанное было правдой. На той же лестничной площадке имелась квартира с двумя маргинальными личностями, а пьянки, которые они устраивали, с танцами, битьем морд и посуды, шумом в четыре утра и хмурыми мужиками в форме, стучащими в дверь одной рукой и придерживающими на груди АКСУ свободной, воспринимались уже как должное. Несколько раз Илья даже поднимался и проводил среди собравшихся разъяснительную работу, однако этих мер хватало дня на три, после чего ночные попойки снова продолжались.
— Ну? Не будешь?
Финн отрицательно замотал головой.
— Ну, хорошо, я выну кляп, осторожно и медленно, а ты держишь слово.
Новый кивок. Теперь уже согласие.
— Ну? — Илья сдернул кляп. — Что надо?
— Прохоров, — блондин закашлялся, судорожно сглатывая. — Ты не понимаешь, во что ввязался!
— Я не понимаю, так ты поясни, — Илья пожал плечами и уселся напротив пленника с тем расчетом, чтобы при малейшей попытке саботажа врезать ему носком ботинка в челюсть.
— Все не то, чем кажется, майор, — засипел альбинос. — Ты, небось, уже с меченосцами поговорил, они тебе наплели с три короба. Прохоров, это секта озлобленных милитаристов с ретроградными взглядами. Они не понимают, что нам несут пришельцы!
Майор тяжело покачал головой, во всем последующем разговоре, как он заметил, его собеседник старательно избегал термина «мусорщик», будто бы стесняясь его, а когда Илья сам его произносил, болезненно кривился.
— Ну и что же они несут?
— Просвещение. Они были всегда, понимаешь. Они себя не называют, не выпячивают, но только их удивительный, просто уникальный строй позволит человечеству выйти на новый виток эволюции.
— Интересно, дай угадаю, — Прохоров картинно задумался. — Уж не с помощью ли нейрофонов?
— Именно! — глаза альбиноса вспыхнули каким-то бесовским огнем. — Это свобода от всего. Сети, провода, условности, привычки. Нейрофон позволяет незрячим видеть, глухим наслаждаться музыкой, прикованным к постели пускаться в невероятные путешествия по реальным и сказочным мирам! Мы больше не привязаны к своей телесной оболочке. Это свобода, Прохоров. То самое, что не мог дать человеку ни один строй, ни одна политическая партия. Мы погрязли в собственных распрях, войны уносят тысячи человеческих жизней, политиканы жируют на чужом горе. Тут же мир, спокойствие, минимум агрессии. Ну, разве что на кого в чате матюгаешься. Я такой легкости еще со школьной скамьи не ощущал. Я же только этнический фин. Когда война закончилась и часть территорий перешла к Красной России, хутор моего деда там оказался. Я ходил в советскую школу, учился в Советском институте, получив, чего уж душой кривить, очень неплохое образование, но что я смог от этого получить в реальности? Однушку на окраине, нищенскую стипендию, а потом и зарплату? Даже сейчас, когда все кричат о демократии и гласности, страна полна нищих сумасшедших либералов. Общество расслоилось, но теперь эта разница между богатыми и бедными видна отчетливей, чем обычно. Одни считают рубли до зарплаты, а другие, не понятно, с каких денег, улетают на райские острова, откуда выкладывают в социальные сети фотографии, полные сибаритства и распутности.
На секунду албинос затих… и вдруг через силу выдал:
— Прохоров, я же инвалид-колясочник был. Понимаешь? Я в лыжной секции состоял сначала, потом в олимпийском резерве. Какая-то сука неправильную смазку для лыж дала, и я себе позвоночник на склоне повредил. Пять лет в постели, потом десять реабилитации. Срал под себя, просвета не видел, думал повеситься. Потом пришли те, кого ты называешь «мусорщики», и я снова встал на ноги. За неделю встал. Все доктора в бессилии расписались, как наши, так и импортные, а эти взяли да излечили.
От этой новости по затылку майора пробежал неприятный холодок. Он, наконец, понял всю суть трешеров, верой и правдой служащих своим новым хозяевам. Мусорщики находили отчаявшихся, инвалидов по здоровью, ранее ведущих активный образ жизни. Коляска, больничная койка — все это было для них смертным приговором, а потом появлялись могучие чужие, которые решали эту проблему по щелчку пальцев, или, если быть точнее, костяных пик на передних конечностях. Вытащив человека из этого беспросветного омута, они получали верного вассала, свято верившего в то, что ему преподносили, а отказ от услуг своих хозяев, скорее всего, мог привести к старому образу жизни безвольной парализованной куклы. Вот что мотивировало, вот что придавало действиям уверенности, а вере слепоты. Даже если бы мусорщики принялись сейчас ходить по домам и откусывать головы новорожденным младенцам, эти слепые фанатики с радостью поддержали бы их. Ни один бы мускул не дрогнул, ни одна бы крамольная мысль в голову не пришла.
— Слушай, а чем, по-твоему, занимаются мусорщики?
— Они несут благо людям, процветание, спокойствие, ясность мысли, лекарство от болезни и скуки.
— Нет, ты не понял. Что они конкретно делают? Ну, встали с утра, жвала почистили, под кислотным душем постояли, пробежку сделали… потом выбросили пару радиоактивных контейнеров на детскую площадку…
— Ах, ты об этом, — альбинос вдруг снова поскучнел и грустно улыбнулся. — Они никогда не причиняли никому вреда, ну, по крайней мере намеренно. В их обществе нет насилия, злобы и жадности. Они как единый организм, со строгим подчинением по иерархии, только достойным. Нет у них ни пьяниц, ни тунеядцев, ни воров.