Миры Филипа Фармера. Т. 6. В тела свои разбросанные вернитесь. Сказочный пароход: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Все мужчины вернулись к жизни обрезанными. Все женщины воскресли девственницами. Для большинства женщин, как понял Бёртон, это состояние продлилось только до первой ночи.

До сих пор они не слыхали, чтобы хоть одна женщина забеременела. Кто бы их сюда ни забросил, видимо, позаботился об их стерилизации, и не без причины. Если бы человечество могло плодиться, долина Реки через столетие стала бы страдать от перенаселенности.

Поначалу казалось, что никакой другой животной жизни, кроме человеческой, здесь нет. Теперь уже было известно, что по ночам из почвы выползают некоторые виды червей. А в Реке жило не менее ста разновидностей рыб — от маленьких, в шесть дюймов длиной, до громадин величиной с кашалота — «речных драконов», что обитали на дне Реки, на глубине в тысячу футов. Фрайгейт сказал, что животные помещены тут не случайно. Рыбы питались падалью и очищали речную воду. Некоторые виды червей поедали отбросы и трупы. Другие выполняли обычную функцию дождевых червей.

Гвенафра немного подросла. Росли все дети. Пройдет лет двенадцать, и в долине не останется ни детей, ни подростков, если везде условия таковы, какие до сих пор наблюдали путешественники.

Задумавшись об этом, Бёртон как-то сказал Алисе:

— Этот ваш дружок, преподобный Доджсон — ну, этот парень, что любил только маленьких девочек. Трудновато бы ему тут пришлось, а?

— Доджсон извращенцем не был, — возразил Фрайгейт. — Но вот каково будет тем, для кого объектом сексуальных желаний являются дети? Что они станут делать, когда дети вырастут? А что станут делать те, кто привык получать наслаждение от того, что мучил и избивал животных? Знаете, а мне жаль, что тут нет зверей. Люблю кошек и собак, медведей, слонов — почти всех животных. Но не обезьян: они слишком походят на людей. Впрочем, я все-таки рад, что их нет здесь. Теперь их никто не обидит. Всех бедных беззащитных зверюшек, которые так страдали от голода и жажды из-за беспечности или злобы людей. Теперь этого нет. Те же самые чувства, — продолжал Фрайгейт, погладив светлые волосы Гвенафры, которые отросли уже почти на шесть дюймов, — я испытывал ко всем беспомощным и страдающим малышам.

— Но что же это за мир, если в нем не будет детей? — возмутилась Алиса. — Да если на то пошло, что за мир, где нет животных? Пусть их никто не будет мучить и истязать, но ведь и никто не приласкает и не полюбит их.

— Одно уравновешивает другое в этом мире, — отозвался Бёртон. — Не бывает любви без ненависти, доброты без злобы, мира без войны. Как бы то ни было, выбора нам не предоставлено. Невидимые боги этого мира решили, что у нас здесь не будет животных и что женщины больше не будут вынашивать детей. Да будет так.

Утро четыреста шестнадцатого дня их путешествия ничем не отличалось от других. Солнце показалось над вершинами горного хребта слева от судна. Дул встречный ветер, как обычно, со скоростью около пятнадцати миль в час. Воздух равномерно прогревался, и к двум часам пополудни его температура должна была достичь примерно восьмидесяти пяти градусов по Фаренгейту. Катамаран «Хаджи» покачивался на волнах. Бёртон стоял на «мостике», сжав обеими руками рукоять весла, чувствуя ветер и солнце на загорелой коже. На нем был клетчатый красно-черный килт, доходивший почти до коленей, и ожерелье из изогнутых черных, блестящих позвонков «рогатой рыбы». «Рогатая рыба» — шестифутовая, с шестидюймовым рогом на носу, как у носорога — жила на глубине примерно в сто футов от поверхности воды, и ее с большим трудом можно было поймать на крючок. Но из ее позвонков получались красивые ожерелья, а из кожи, хорошо выдубленной, можно было изготовить сандалии, доспехи и щиты, а еще можно было сплести крепкие и мягкие веревки и ремни. Мясо этой рыбы отличалось нежным вкусом. Но самым ценным был рог. Из него делали наконечники копий и стрел или вставляли его кусочки в деревянные рукоятки и получали стилеты.

Рядом с Бёртоном на стойке висел лук и колчан из прозрачного рыбьего пузыря. Лук был сделан из изогнутых костей, выступающих по краям пасти «дракона» — той самой рыбы размером с кита. Обрезав концы костей так, чтобы конец одной входил в конец другой, в результате вы получали лук с двумя прогибами. Оснащенный тетивой, изготовленной из кишки того же «дракона», этот лук становился таким, что пользоваться им в полную силу мог только очень сильный мужчина. Бёртон увидел этот лук сорок дней назад и предложил его владельцу в обмен сорок сигарет, десять сигар и тридцать унций виски. Владелец от этого предложения отказался. А Бёртон с Каззом той же ночью вернулись и похитили лук. Вернее сказать, все-таки купили, поскольку Бёртон устыдился и оставил на месте украденного лука свой тисовый.

Потом он решил, что имел полное право украсть оружие. Владелец проболтался, что ради этого лука убил человека. Значит, забрать у него лук означало забрать его у вора и убийцы. И все-таки, вспоминая об этом, Бёртон порой — не слишком часто — мучился угрызениями совести.

Бёртон вел «Хаджи» по изгибам узкого канала. На протяжении почти пяти миль Река разлилась озером мили в три с половиной шириной, а теперь сузилась до потока шириной меньше полумили. Поток изгибался и исчезал за стенами каньона.

Там придется вести судно медленно, потому что его будет толкать назад усиливающееся течение, а места для смены галсов будет маловато. Но по таким стремнинам Бёртон проводил судно уже не раз и поэтому не боялся. И все же всякий раз, когда заканчивался трудный переход, ему казалось, что судно как бы снова родилось на свет. «Хаджи» уходил из озера в узкое ущелье, выплывал по нему в другое. Кругом кипела вода, а впереди всегда можно было ждать сказочных приключений и открытий.

Катамаран повернул и проплыл мимо питающего камня, стоявшего на берегу, всего в двадцати ярдах. На равнине правого берега, простиравшейся здесь всего лишь на полмили, толпилось множество народа. Они кричали, завидев судно, махали руками или потрясали кулаками, а то и выкрикивали ругательства — Бёртон их не слышал, но догадывался — в этом ему помогал богатый жизненный опыт. Однако особой враждебности жителей не чувствовалось — просто уж так по-разному местные жители во все времена встречали чужаков. А жили в этой местности невысокие, смуглые, темноволосые, худощавые люди. Разговаривали они на языке, который, по словам Руаха, скорее всего, был протохамито-семитским. На Земле они обитали где-то в Северной Африке или Месопотамии, во времена, когда эти земли были намного плодороднее. Одевались они в некое подобие килтов, но женщины расхаживали с обнаженной грудью, а «блузы» превращали в повязки на шее или тюрбаны. Этот народ занимал участок берега протяженностью в шестьдесят питающих камней, то есть, иначе говоря, в шестьдесят миль. А до этого судно проплыло участок протяженностью в восемьдесят питающих камней, где жили цейлонцы из десятого века после Рождества Христова и немного майя из доколумбовой Америки.

— Чаша, в которой смешались Времена, — так охарактеризовал Фрайгейт распределение человечества. — Величайший из всех антропологических и социальных экспериментов.

Выводы Фрайгейта были не так уж далеки от действительности. Все выглядело так, словно различные народы смешивались для того, чтобы могли научиться чему-то друг у друга. В некоторых случаях чужеродные группы ухитрялись создавать различные социальные альянсы и жили в относительной дружбе друг с другом. В других случаях одна сторона брала верх над другой или происходило взаимное истребление.

Некоторое время после воскресения почти везде царила анархия. Люди «бродяжничали» и сбивались в небольшие группки для самозащиты, осваивая очень небольшие территории. А потом на сцену выходили естественные лидеры или жаждущие власти, а естественные подчиненные уходили в тень лидеров по собственной воле — а чаще по воле лидеров.

Одной из нескольких политических систем, образовавшихся в итоге, стало «граалевое рабство». Группа, доминирующая на определенной территории, держала в плену более слабых людей. Они давали рабу достаточное количество еды, поскольку грааль мертвого раба становился бесполезным. Но у раба отбирали сигареты, сигары, марихуану, мечтательную резинку, спиртное и самую вкусную пищу.

Не менее тридцати раз, когда «Хаджи» причаливал к берегу, чтобы заполнить цилиндры, его экипаж едва не попадал в руки «граалевых рабовладельцев». Но Бёртон и его спутники всегда были готовы к встрече с ними. Чаще всего их предупреждали об этом жители пограничных земель. Раз двадцать, безуспешно попытавшись затащить их на берег, враждебные народы спускали на воду лодки и пробовали захватить судно, и «Хаджи» приходилось спасаться от погони или отбивать атаки абордажников. Пять раз Бёртону приходилось разворачиваться и плыть вниз по течению. Его катамаран всегда уходил от преследователей, которые ленились продолжать погоню за пределами своих границ. А потом «Хаджи» возвращался ночью и проплывал мимо рабовладельческих территорий.

Несколько раз случалось так, что «Хаджи» никак не удавалось пристать к берегу из-за того, что рабовладельческие государства тянулись на большом протяжении в обе стороны. Тогда команда урезала дневные пайки или, если везло, ловила рыбу в таком количестве, что удавалось прокормиться.

Протохамито-семиты, встретившиеся команде, повели себя вполне дружелюбно после того, как убедились, что у экипажа «Хаджи» нет дурных намерений. Москвич из девятнадцатого века предупредил их о том, что по другую сторону пролива есть рабовладельческие территории. Но о тамошних обитателях он знал мало, поскольку от них жителей местности отделяли неприступные горы. Почти ни одна из лодок, поплывших в ту сторону по проливу, не вернулась. А люди, которые вернулись, рассказывали о злобных разбойниках, что живут по другую сторону каньона.

И вот «Хаджи» нагрузили ростками бамбука, сушеной рыбой и продуктами, скопленными за две недели плавания мимо питающих камней.

Оставалось еще примерно полчаса до того, как судно должно было войти в пролив. Бёртон погрузился в навигационные вычисления и вполглаза приглядывал за командой. Кто-то разлегся на фордеке и загорал, другие сидели, прислонившись спинами к покрытому навесом комингсу, который они называли полубаком.

Джон де Грейсток прилаживал тонкие заостренные кости триаканта к стрелам. Эти кости неплохо заменяли перья для охвостьев стрел в мире, где не было птиц. Грейсток, или лорд Грейсток, как упорно называл его Фрайгейт по каким-то собственным, забавлявшим его соображениям, оказался молодцом в драках и на тяжелой работе. Он оказался также невероятно интересным и просто неправдоподобно вульгарным собеседником, готовым поведать массу анекдотов о кампаниях в Гаскони и на границе с нею, о своих победах над дамами, о слухах про Эдуарда Длинноногого, ну и, конечно, служил неисчерпаемым источником информации о своем времени. Зато во многом другом он проявлял ужасающую тупость и непробиваемость — с точки зрения людей, живших в более поздние века. Он утверждал, что в земной жизни был очень набожным, и скорее всего не врал, иначе он не был бы удостоен чести оказаться в свите патриарха Иерусалимского. Но теперь, когда его вера была дискредитирована, он возненавидел священников. И всякий раз, встречаясь с ними, из кожи вон лез, стараясь разъярить их ругательствами и насмешками. Некоторые действительно кидались на него с кулаками, и Грейсток избивал их до полусмерти. Бёртон мягко отчитывал его за это (грубо с Грейстоком говорить не стоило, если только ты не хотел драться с ним всерьез) и объяснял ему, что, когда гостишь в чужой стране, где хозяев намного больше, чем твоих спутников, стоит вести себя так, как подобает гостям. Грейсток признавал, что Бёртон прав, и все-таки, встречая очередного священника, не мог побороть искушение. К счастью, они не так часто попадали в места, где встречались христианские священнослужители. К тому же совсем немногие признавались, что когда-то были ими.

А рядом с ним — это уже серьезно — сидела его нынешняя дама, урожденная Мэри Резерфорд, родившаяся в 1637 году и умершая под именем леди Ворвикшир в тысяча шестьсот семьдесят четвертом. Она тоже была англичанкой, но жила на триста лет позже Грейстока, и поэтому они часто расходились во мнениях и поступках. Бёртон считал, что вместе они пробудут недолго.

Казз развалился на палубе, положив голову на колени Фатимы, турчанки, которую неандерталец встретил сорок дней назад во время стоянки. Фатима, по словам Фрайгейта, была «шерстоманкой». Иначе он не мог объяснить влечения жены бакалейщика из Анкары семнадцатого века к Каззу. Она все в нем просто обожала, но шерсть доводила ее до экстаза. И это нравилось всем, а особенно Каззу. За все время путешествия он не видел ни одной женщины из своего рода-племени, хотя слыхал, что они существуют. Большинство женщин шарахались от него как раз из-за его волосатости и пугающей внешности. И постоянной спутницы у него не было до тех пор, пока он не встретил Фатиму.

Субтильный Лев Руах примостился к полубаку с другой стороны и мастерил рогатку из кожи «рогатой рыбы». В мешке рядом с ним лежало штук тридцать камней, собранных за последние двадцать дней. Неподалеку от него сидела Эстер Родригес, все время что-то быстро лопочущая и непрерывно обнажающая крупные белые зубы. Эстер заменила Таню, утешавшую Льва до отплытия «Хаджи». Таня была очень привлекательной и милой женщиной, но, похоже, не могла избавиться от привычки «переделывать» мужчин. Лев выяснил, что она «переделала» отца и дядю и двоих братьев и вдобавок двоих мужей. То же самое она пыталась сделать со Львом и, как правило, очень громко, чтобы и другие мужчины в округе могли воспользоваться ее советами. И в один прекрасный день, как раз тогда, когда «Хаджи» был готов к отплытию, Лев взобрался на борт судна, обернулся и сказал:

— До свидания, Таня. Я не в силах больше выносить, чтобы меня перевоспитывала болтушка из Бронкса. Найди себе кого-нибудь другого, без недостатков.

Таня задохнулась, побелела и начала кричать на Льва. И судя по тому, как двигались ее губы, она еще долго кричала после того, как «Хаджи» отплыл от берега. Остальные смеялись и поздравляли Льва, а тот только печально улыбался. Две недели спустя, в области, населенной большей частью древними ливийцами, он познакомился с Эстер, сефардской еврейкой[33] из пятнадцатого века.

[33] Сефарды — часть евреев, пользующихся сефардским языком (ладино), близким к испанскому. Потомки выходцев с Пиренейского полуострова, живут в странах Северной Африки, Малой Азии, Балканского полуострова, Израиле.