Анна думала, что сестра будет в подавленном состоянии, и удивилась, увидев, что Моника печатала что-то на компьютере. Анна окинула взглядом комнату, отделанную сосной в стиле французской провинции, но все стояло на своих местах, и единственный запах, который Анна почувствовала, — запах еды на мелкой тарелке, стоявшей на античном табурете. По поведению Моники тоже нельзя было предположить, что сегодня утром имел место такой ужасный скандал.
Она откашлялась и сказала:
— Я уже ухожу. Хотела попрощаться.
Моника глянула на нее с ироничной усмешкой.
— Не будь такой церемонной. Ты ведешь себя так, словно мы больше никогда не увидимся. — Она выехала из-за стола, и Анна увидела в ее глазах какое-то тяжелое и суровое выражение. — Мы ведь все еще семья, не так ли? — Моника говорила очень тихо, но Анна уловила странный подтекст в ее словах, от которого у нее мороз побежал по коже.
Анна пожала плечами. Она не собиралась дважды наступать на одни и те же грабли.
— Это тебе. — Анна вручила сестре папку со всеми бумагами, которые понадобятся ее новой помощнице. — Я включила туда список агентств по трудоустройству. Уверена, что ты без проблем кого-нибудь себе подберешь.
Моника швырнула папку на стол, даже не взглянув на нее.
— Ты мне не оставляешь выбора, не так ли?
Анна слегка улыбнулась.
— Кто теперь ведет себя церемонно? — Она чувствовала, что атмосфера в комнате накалилась: теперь в любую минуту могла разразиться буря. — Перестань, Моника, мы обе знаем, что так будет лучше.
— Для тебя возможно.
— Послушай, мне хотелось бы, чтобы мы расстались по-хорошему. Поэтому почему бы мне не уйти, пока мы окончательно не поссорились?
Анна была уже на полпути к двери, когда Моника догнала ее и перегородила дорогу.
— Ты считаешь, что ты лучше меня? — закричала она, брызгая слюной. — Мисс Паинька, у которой дерьмо не воняет! Неудивительно, что вы с Лиз были любимицами матери — вы обе — пара бесхребетных соплячек. По крайней мере у меня есть сила воли, чтобы вырваться. — Она посмотрела на Анну. — Знаешь что? Я рада, что ты уходишь.
— В этом наши чувства совпадают. — Анна обошла ее, словно Моника была не более чем яма на пути к свободе. Облегчение, которое испытывала Анна, было таким сильным, что она, казалось, вылетела из комнаты и помчалась по коридору.
Но ее свобода была недолгой.
На следующее утро Анну разбудил телефонный звонок. Спросонья она сразу подумала о матери, но когда сняла трубку, там раздался голос Арселы. Из взволнованного лепета экономки Анна смогла понять лишь то, что произошел какой-то несчастный случай и полиция уже выехала…
Теперь, несколько недель спустя, когда Анна сидела в зале суда, где разыгрывалась новая драма, она едва сдерживалась, чтобы не рассмеяться во весь голос над своей наивностью. Как она могла поверить в то, что может быть свободной? Даже мертвая, Моника держала ее в своих сетях крепче, чем при жизни.
Когда пришла очередь Ронды, она вызвала собственного судебного эксперта, очень толстого мужчину, который был полной противоположностью своего предшественника. Он выглядел как типичный профессор, в очках в роговой оправе и твидовом пиджаке с заплатками на локтях.
— Доктор Деннисон, — начала адвокат, — можно ли утверждать, что в клетках кожного покрова очень мало или даже совсем нет молекул ДНК?
Деннисон весь вспотел в теплом пиджаке, но выглядел невозмутимо. Он наклонился к микрофону.
— Технически это так, — сказал он, — ядра клеток обычно переносятся к поверхности кожи с помощью пота.
— Можно ли утверждать, что при определенных условиях — скажем, если тело провело некоторое время в воде, — эти выделения могут смыться?
— В определенной степени да.
— Поэтому вполне вероятно, что молекулы ДНК, найденные под ногтями жертвы, предположительно могут принадлежать кому-то другому, а не мисс Винченси.
— Технически да.
— Спасибо, доктор. Вы можете идти.
Анна поняла, куда клонит Ронда: она ставила прокурору палки в колеса, доказывая, что результаты анализа, связывающие Анну с преступлением, могут быть фальшивыми, что это была ДНК кого-то другого, не Анны, а настоящего убийцы. Но купится ли на это судья? По его бесстрастному лицу понять это было невозможно. А разве это имело хоть какое-то значение во время этого слушания? Обвинению нужно было лишь привести резонное основание для того, чтобы назначить судебный процесс, который сам по себе будет приговором, влекущим за собой несколько месяцев подготовки, в то время как Анна и так была на пределе.
Анна прижала руку к сердцу. Это было все, что она могла сделать, чтобы сдержать панику.