Я многозначительно опустил подбородок к груди.
Императрица же тихо прыснула презрительно, а затем пафосно закинула посох на плечо.
— Ох, уж это лицемерие…
— Какое лицемерие, Пими-тяма? — фыркнул я. — Они этой линии придерживались изначально: признавали необходимость зла, но при этом желали оставить конкретно свои ручки чистенькими. Притом не ради статы, а просто потому, что им это было неприятно.
Я демонстративно выставил локоток, предлагая девушке за него взяться.
— Притом, думаю, тут кроется обида.
— Обида? — переспросила Пимико, принимая моё приглашение.
Теперь мы с императрицей шли под ручку.
— Ну да, обида, — ответил я. — Тот посох, “убийца девственности”, что ты обратишь против богини, сама же богиня и создала. И она же повелела обратить его против меня. Таша и рада была бы не совершать ничего подобного, но у неё имелись проблемы с поиском знакомых инициированных игроков, в руках которых магическая приблуда будет функциональна, а не обратится бесполезной палкой.
— Так можно было бы обратиться к бандам за помощью и… — Пимико на секунду замолчала. — Ах, да, в этой игруле же нет изнасилований в принципе.
— Ну, не было, пока посох не появился, — указал я подбородком на обсуждаемый артефакт.
Мы дошли до крутой узкой лестницы с высокими ступенями и начали подъём. Тем временем Пимико озвучивала свои выводы.
— Богиня по итогу заставила девочку заниматься тем, чем ей не нравится. И это своего рода месть. Так сказать, дать неке попробовать её собственного лекарства.
Я поморщился.
— Ох уж эти английцизмы.
— А по-русски оно как?
— Э-э-э… блин, не помню.
Императрица рассмеялась.
— Да ладно?! Ты же так радеешь за чистоту речи!
Я запустил руку в декольте и извлёк оттуда мобильный.
— Слушай, я же просто сотрудник Биовэр. Я просто работник Биовэр. Моей вины тут нет. Моей вины здесь нет. Давай серьёзно, мы все варимся в одной языковой среде, в которой привычные нам выражения и слова зачастую приползли из-за рубежа. В сети постоянно встречаются эти “упал в любовь” и “делает смысл”, вместо нормальных русских “влюбился” или “имеет смысл”.
Пимико пожала плечами.
— Давай будем честны: в некоторых ситуациях оно и правда лучше, а кривым кажется только тому, кто не привык. “Упасть в любовь” — это прямо хлёстко. Простое “влюбился” — это одно состояние души, а “упал в любовь” — это прямо как будто бы почву из-под ног выбило, и теперь человек барахтается в этом всём, — взор императрицы задержался на проглядывающих сквозь густую листву элементах храмовой архитектуры. — Да и “делает смысл” мне нравится больше нашего “имеет смысл”. Это “имеет смысл” предполагает, что всё уже свершено до нас. Что нам требуется просто следовать путём, которым шли предки. Оно снимает с нас какую-то ответственность. А вот “делает смысл” — штука совсем иного порядка. Его глубинное значение в том, что именно мы наделяем вещи смыслом. Не ждём манны небесной, не сидим на попе ровно, пока кто-то другой нам что-то объяснит, а всё решаем сами.
— Справедливо, — кивнул я, роясь в интернетике. — Но вот “его собственное лекарство” мне не нравится. В смысле, что? Оно горькое?
— Оно может ещё быть нерабочим и даже вредным, — уточнила Пимико.
— Принимается… но всё равно, что-то тут не так. Не хлёстко как-то. Неуклюже. Долго. Короче, это моя вкусовщина.
— Порази меня словом-штыком! — усмехнулась императрица.
— Погодь. Запрос “как будет по-русски” ничего не находит, если писать выражение на русском, сейчас перезабью на буржуйском.
— Ты реально забил “как будет по-русски” вопрос, про выражение на русском? — весело хрюкнула Пимико.
— Давай-давай, гони меня, насмехайся надо мной, — проворчал я в ответ. — Бесчувственная ты и злая.