Тяжелее небес. Жизнь и смерть Курта Кобейна, о которых вы ничего не знали прежде: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

В доме было холодно, поэтому Курт спал в одежде, в том числе в коричневом вельветовом пальто. По сравнению с ночами, когда он спал на улице в картонных коробках, все было не так уж и плохо. На нем была удобная футболка «Half Japanese» (рекламирующая панк-группу из Балтимора), его любимые джинсы Levi’s, и, сидя на краю кровати, Курт зашнуровал единственную пару обуви, которая у него была – кеды Converse.

Телевизор был настроен на MTV, но без звука. Он подошел к стереосистеме и включил альбом Automatic for the People группы R.E.M., убавив громкость, чтобы голос Стайпа звучал как дружеский шепот на заднем плане. Позже Кортни обнаружит, что стереосистема все еще включена, а этот диск будет вставлен в проигрыватель. Он зажег сигарету Camel Light и вернулся в кровать, прижав к груди большой блокнот и тонкую красную ручку. Чистый лист бумаги на мгновение заворожил его, но не из-за творческого тупика: он представлял себе эти слова неделями, месяцами, годами, десятилетиями. Он сделал паузу только потому, что даже лист стандартного размера казался таким маленьким, таким ограниченным.

Курт уже написал длинное личное письмо жене и дочери, которое набросал, находясь в Exodus. Он привез это письмо обратно в Сиэтл и засунул его под одну из этих пропитанных духами подушек. «Ты знаешь, я люблю тебя, – написал он в том письме. – Я люблю Фрэнсис. Мне очень жаль. Пожалуйста, не поступай так, как я. Прости, прости, прости». Курт много раз написал писал «прости», заполняя целую страницу этой просьбой. «Я буду там, – продолжал он. – Я буду защищать вас. Я не знаю, куда иду. Я просто больше не могу быть здесь».

Эту записку было достаточно трудно написать, но он знал, что второе послание будет не менее важным, и ему нужно быть осторожным со словами. Курт адресовал его Бодде – так звали его воображаемого друга детства. Он писал крошечными, продуманными буквами и писал по прямой линии, не соблюдая правил. Он подбирал слова очень методично, стараясь, чтобы каждое из них было ясным и легко читалось. Когда Курт писал, освещение от MTV обеспечивало большую часть света, так как солнце все еще поднималось.

Когда Курт отложил ручку, была исписана вся страница, кроме двух дюймов. Чтобы набросать записку, потребовалось три сигареты. Слова давались нелегко, в них были ошибки и незаконченные предложения. У него не было времени переписать это письмо двадцать раз, как он переписывал многие письма в своих дневниках. На улице светало, и нужно было действовать, пока не проснулся остальной мир. Он подписался: «Мир, любовь, сочувствие. Курт Кобейн», написав свое имя печатными буквами вместо того, чтобы поставить подпись. Курт дважды подчеркнул слово «сочувствие»; это слово упоминалось в его письме несколько раз. Курт написал еще одну строчку: «Фрэнсис и Кортни, я буду рядом с вами» – и сунул бумагу и ручку в левый карман пиджака. По стерео Стайп пел Man on the Moon («Человек на Луне»). Курт всегда любил Энди Кауфмана – еще в средней школе в Монтесано его друзья смеялись, когда Курт пародировал Латку из «Такси».

Курт встал с кровати, подошел к шкафу и снял со стены доску. В этой потайной каморке лежали бежевый нейлоновый оружейный футляр, коробка с патронами и коробка из-под сигар Tom Moore. Он поставил доску на место, положил патроны в карман, взял коробку из-под сигар и взвалил тяжелый дробовик на левое плечо. В стенном шкафу в коридоре он прихватил два полотенца; ему они не нужны, но кому-нибудь – пригодятся. Сочувствие.

Курт тихо спустился по девятнадцати ступеням широкой лестницы. Он находился в нескольких футах от комнаты Кали и не хотел, чтобы кто-нибудь его заметил. Все это было продумано и намечено с той же тщательностью, которую Курт вкладывал в обложки своих альбомов и клипы. Там будет кровь, много крови, и беспорядок, которого он не хотел в своем доме. Больше всего ему не хотелось оставаться там и оставлять дочь наедине с кошмарами, которые мучили его самого.

Направляясь на кухню, Курт прошел мимо дверного косяка, где они с Кортни отмечали рост Фрэнсис. Сейчас там была только одна линия, маленькая карандашная пометка с ее именем в 31 дюйме от пола. Он никогда не увидит более высоких отметок на этой стене, но он был убежден, что без него жизнь дочери будет лучше.

На кухне Курт открыл дверцу холодильника из нержавеющей стали Traulson стоимостью 10 000 долларов и схватил банку рутбира Barq’s, стараясь не выпускать из рук дробовик. Неся свой немыслимый груз – рутбир, полотенца, коробку с наркотиком и дробовик, которые позже будут найдены в причудливой кучке, – он открыл дверь на задний двор и прошел через внутренний дворик. Рассвет был близок, и туман повис над самой землей. Почти каждое утро в Абердине было таким же: сырым, дождливым, промозглым. Курт никогда больше не увидит Абердин; никогда не поднимется на вершину водонапорной башни на холме «Думай обо мне»; никогда не купит ферму в округе Грейс-Харбор, о которой он так мечтал; никогда больше не проснется в приемной больницы, притворяясь убитым горем посетителем, только для того, чтобы найти теплое место для сна; никогда больше не увидит мать, сестру, отца, жену или дочь. Курт прошел двадцать шагов до оранжереи, поднялся по деревянным ступенькам и открыл заднюю французскую дверь. Пол был покрыт линолеумом: его будет легко отмыть. Сочувствие.

Он сидел на полу однокомнатной постройки и смотрел на входную дверь. Никто не мог увидеть его здесь, разве что если забраться на деревья за его имением, что было маловероятно. Последнее, чего ему сейчас хотелось, так это чтобы случилась какая-нибудь фигня, из-за которой он мог остаться овощем, что причинит ему еще большую боль. Два его дяди и двоюродный дедушка совершили такую же ужасную прогулку, и, если им это удалось, Курт знал, что тоже сможет. У него были «гены самоубийцы», как он шутил со своими друзьями в Грейс-Харбор. Он никогда больше не хотел видеть больницу изнутри, больше не хотел, чтобы доктор в белом халате ощупывал его, не хотел чувствовать эндоскоп в своем больном желудке. Он покончил со всем этим, покончил со своим желудком. Хуже быть уже не могло. Как великий кинорежиссер, он спланировал этот момент до мельчайших деталей, репетируя эту сцену как режиссер и как актер. За эти годы было много генеральных репетиций, происходящих то ли случайно, то ли намеренно, как в Риме. Это всегда было тем, что он хранил в глубине своего сознания, как драгоценный бальзам, как единственное лекарство от боли, которая его не покидала. Его не волновала свобода от нужды. Курт хотел освободиться от боли.

Курт сидел и думал об этих вещах на протяжении многих минут. Он выкурил пять сигарет Camel Lights и сделал несколько глотков рутбира.

Он достал из кармана записку. В ней еще оставалось немного места. Курт положил ее на пол, покрытый линолеумом. Ему приходилось писать большими буквами, которые были не очень ровными из-за поверхности, на которой он сидел. «Пожалуйста, Кортни, продолжай жить ради Фрэнсис, ради ее жизни, которая будет намного счастливее без меня. Я люблю вас. Я люблю вас». Эти последние слова, написанные крупнее, чем что-либо другое, завершали лист. Он положил записку поверх кучи земли и проткнул ручкой посередине, так что она, как штык, удерживала бумагу на месте.

Курт вынул дробовик из мягкого нейлонового чехла. Он аккуратно сложил чехол, как маленький мальчик, убирающий свою лучшую воскресную одежду после церкви. Он снял пиджак, положил его на чехол, а сверху – два полотенца. Ах, сочувствие, приятный дар. Курт подошел к раковине, налил немного воды для того, чтобы приготовить в кастрюльке наркотики, и снова сел. Он открыл коробку с 25 патронами, вынул три и вставил их в магазин дробовика, а затем передвинул затвор «Ремингтона» так, чтобы один заряд оказался в патроннике. Он снял его с предохранителя.

Курт выкурил свою последнюю сигарету Camel Light и сделал еще один глоток Barq’s.

День обещал быть пасмурным. Таким же, как тот, в который Курт впервые пришел в этот мир, 27 лет 1 месяц и 16 дней назад. Однажды в своем дневнике он попытался рассказать историю этого самого первого момента своей жизни. «Моим первым воспоминанием был светло-зеленый кафельный пол и очень сильная рука, державшая меня за лодыжки. Эта сила дала мне понять, что я больше не нахожусь в воде и не могу вернуться назад. Я пытался брыкаться и извиваться, чтобы вернуться обратно, но он просто держал меня, застрявшего во влагалище моей матери. Он словно дразнил меня, и я мог чувствовать слизь и кровь, испаряющиеся и сжимающие мою кожу. Реальность поглощала меня кислородом, и этот стерильный запах дал понять, что я больше никогда не вернусь обратно. Ужас, который больше никогда не повторится. Зная, что это успокаивает, я начал свой первый ритуал решения всех проблем. Я не плакал».

Курт взял коробку из-под сигар и вытащил маленький пластиковый пакетик, в котором лежал мексиканский наркотик «черная смола» на 100 долларов. Чрезвычайно много наркотика. Он взял половину, кусок размером с ластик для карандашей, и уложил его на ложку. Методично и умело он приготовил наркотик и шприц, воткнул его чуть выше локтя, недалеко от своей татуировки «К». Потом Курт сложил все это обратно в коробку и почувствовал, как быстро начинает отдаляться от этого места. Джайнизм проповедовал, что существует тридцать небес и семь адов, которые пронизывают всю нашу жизнь. Если ему повезло, это был бы его седьмой, и последний, ад. Он отложил свои инструменты, плывя все быстрее и быстрее, чувствуя, как замедляется его дыхание. Теперь нужно было спешить: все вокруг было как в тумане, и аквамариновый оттенок обрамлял каждый предмет. Курт схватил тяжелый дробовик и приставил его к открытому рту. Он был уверен, что будет громко. И затем он умер.

Эпилог

Загробный мир

Леонарда Коэна

Сиэтл, Вашингтон

Апрель 1994 – май 1999

Рано утром в пятницу, 8 апреля, электрик Гэри Смит прибыл по адресу Лейк-Вашингтон-Бульвар, 171. Смит и несколько других рабочих находились в доме с четверга, устанавливая новую систему безопасности. Полиция дважды останавливалась и просила рабочих предупредить их, если вдруг приедет Курт. В пятницу в 8:4 °Cмит был уже возле оранжереи и заглянул внутрь. «Я увидел тело, лежащее на полу, – сказал он позже газете. – И подумал, что это манекен. Но потом заметил, что из правого уха течет кровь. Я увидел дробовик, лежащий поперек его груди и направленный в подбородок». Смит вызвал полицию, а потом позвонил в свою компанию. Один из друзей диспетчера фирмы взял на себя смелость сообщить об этом радиостанции KXRX. «Эй, ребята, вы должны мне за это хорошие билеты на Pink Floyd», – сказал он диджею Марти Римеру. Полиция подтвердила, что в доме Кобейна было найдено тело молодого мужчины, и KXRX передал эту историю в эфир. Хотя полиция не опознала убитого, в первых сообщениях в новостях предполагалось, что это Курт. Через двадцать минут KXRX получила телефонный звонок от Ким Кобейн, которая назвалась сестрой Курта и сердито спросила, почему они распространяют такие гадкие ложные слухи. Они велели ей позвонить в полицию.

Ким послушалась и, услышав новости, позвонила матери. Вскоре на пороге дома Венди появился репортер из Aberdeen Daily World. Ее цитата попадет в сообщения Associated Press и будет передаваться по всему миру: «Теперь Курт умер и присоединился к этому дурацкому клубу. Я говорила ему, чтобы он не вступал в этот дурацкий клуб». Она имела в виду то совпадение, что Джими Хендрикс, Дженис Джоплин, Джим Моррисон и Курт умерли в возрасте 27 лет. Но кое-что еще, сказанное его матерью, не было опубликовано ни в одной другой газете. Ни одному родителю, услышавшему новость о смерти Курта, не нужно было читать эту статью, чтобы понять, какую боль чувствует Венди. В конце интервью Венди сказала о своем единственном сыне: «Я никогда больше не обниму его. Я не знаю, что делать. Я не знаю, куда себя деть».

Дон узнал о смерти сына по радио. Он был слишком разбит, чтобы разговаривать с репортерами. Лиланд и Айрис узнали об этом из телевизора. После новостей Айрис пришлось прилечь – ей казалось, что ее слабое сердце может не выдержать.

Тем временем в Лос-Анджелесе Кортни стала пациенткой Exodus, обратившись туда в четверг вечером. В тот же день ее арестовали в Peninsula после того, как полиция прибыла в ее «забрызганный рвотой и кровью номер» и обнаружила шприц, чистый рецептурный блокнот и маленький пакетик, который они приняли за наркотик (вещество оказалось индуистским пеплом удачи[197]). После освобождения под залог в 10 000 долларов она записалась на стационарное лечение, отказавшись от гостиничной детоксикации.

В пятницу утром Розмари Кэрролл прибыла в Exodus. Когда Кортни увидела выражение лица Розмари, она поняла все раньше, чем услышала новость. Несколько мгновений обе женщины смотрели друг на друга в полном молчании, пока Кортни наконец не произнесла односложный вопрос: «Как?»

Кортни улетела из Лос-Анджелеса на Learjet вместе с Фрэнсис, Розмари, Эриком Эрландсоном и няней Джеки Фэрри. Когда они подъехали к дому на Лейк-Вашингтон, то увидели, что его окружили телевизионщики. Лав быстро наняла частных охранников, которые накрыли оранжерею брезентом, чтобы пресса не могла заглянуть внутрь. Перед закрытием фотограф Seattle Times Том Риз снял несколько кадров оранжереи через дыру в заборе. «Я думал, что это может быть кто угодно, только не он, – вспоминал Риз, но все понял, как только увидел эту кроссовку». На фотографии Риза, помещенной на первой странице субботнего выпуска Seattle Times, через французские двери было видно половину тела Курта, его прямую ногу, кроссовку и сжатый кулак рядом с коробкой сигар.

Во второй половине дня судебно-медицинская экспертиза округа Кинг опубликовала заявление, подтверждающее то, что все уже знали: «Вскрытие показало, что Кобейн умер от огнестрельного ранения в голову, и ранение, по всей видимости, было нанесено им самим». Вскрытие проводил доктор Николас Хартшорн. Задача была эмоционально сложной, потому что Хартшорн когда-то раскручивал выступление Nirvana в колледже. «Тогда в отчете мы написали «по всей видимости» огнестрельное ранение в голову было нанесено им самим, поскольку все еще хотели поставить все точки над i, – вспоминал Хартшорн. – Не было абсолютно ничего, что указывало бы на то, что это не было самоубийством». Тем не менее из-за внимания СМИ и известности Курта полиция Сиэтла не завершила свое полное расследование через 40 дней и потратила более 200 часов, опрашивая друзей и семью Курта.

Несмотря на слухи об обратном, в покойнике можно было легко узнать Курта, хотя сама картина была ужасной. Сотни осколков от пули раздробили голову и обезобразили его. Полиция сняла отпечатки пальцев с тела, и они совпали с теми, что уже имелись в деле о домашнем насилии. Хотя более поздний анализ ружья показал, что «четыре карты снятых скрытых отпечатков не содержат четких отпечатков», Хартшорн сказал, что следы на оружии были нечеткими, потому что его пришлось вынимать из руки Курта после того, как наступило трупное окоченение. «Я знал, что там есть его отпечатки, потому что он держал его в руке», – объяснил Хартшорн. Датой смерти было названо 5 апреля, хотя это могло произойти за 24 часа до этой даты или через 24 часа после. По всей вероятности, пока производились поиски в главном доме, Курт уже лежал мертвым в оранжерее.

При вскрытии в крови Курта были обнаружены наркотики. Их уровень был настолько высок, что даже Курт, печально известный своей пагубной привычкой, скорее всего, не прожил бы намного дольше, чем потребовалось для того, чтобы выстрелить из пистолета. Он совершил ловкий трюк, который был весьма примечателен, хотя и имел сходство с действиями его дяди Берла (выстрелы в голову и живот) и его прадеда Джеймса Ирвинга (нож в живот, а затем вскрытие раны): Курту удалось убить себя дважды, используя два одинаково смертельных метода.

Кортни настояла на том, чтобы полиция отдала ей испачканное кровью вельветовое пальто Курта, которое она носила. Когда полицейские наконец покинули территорию и в качестве свидетеля выступал только охранник, она прошла по последнему маршруту Курта. Вошла в оранжерею, которую еще предстояло очистить, и погрузила руки в его кровь. Стоя на коленях на полу, она молилась, выла и причитала, подняв к небу окровавленные руки, и кричала: «Почему?» Кортни нашла небольшой обломок черепа Курта с волосами. Она вымыла этот ужасный сувенир с шампунем. А потом начала заглушать свою боль наркотиками.

В тот вечер она надела несколько слоев одежды Курта, потому что она все еще пахла им. Приехала Венди, и мать с невесткой спали в одной постели, прижавшись друг к другу.

В субботу, 9 апреля, Джефф Мейсон был нанят, чтобы отвезти Кортни в похоронное бюро для осмотра тела Курта, прежде чем его кремируют. Она уже попросила сделать гипсовые слепки с его рук. Грола тоже пригласили, но он отказался, а Крист пришел раньше Кортни. Он провел несколько минут наедине со своим старым другом и разрыдался. Когда он ушел, Кортни и Мейсона завели в смотровую. Курт лежал на столе, одетый в свою лучшую одежду, но его глаза были зашиты. Это был первый раз за десять дней, когда Кортни была со своим мужем, и последний раз, когда их физические тела были вместе. Она погладила его по лицу, поговорила с ним и отстригла прядь волос. Затем Кортни стянула с него штаны и отрезала маленький локон его лобковых волос – его любимых лобковых волос, волос, которых он так долго ждал, будучи подростком, и так или иначе они должны были сохраниться. Наконец она забралась на него верхом, положила голову ему на грудь и завыла: «Почему? Почему? Почему?»

В тот день, чтобы утешить Кортни, начали приходить друзья, и многие приносили наркотики, которые она глотала без разбора. В период наркомании в сочетании со своим горем она была настоящей катастрофой. Репортеры звонили каждые пять минут, и, хотя Кортни была не в лучшей форме, она иногда отвечала на звонки, но задавала вопросы, а не отвечала на них: «Почему Курт сделал это? Где он провел эту последнюю неделю?» Как и многие убитые горем любовники, она сосредоточилась на мельчайших деталях, чтобы избежать чувства потери. Она провела два часа на телефоне с Джином Стаутом из Post-Intelligencer, размышляя над этим и заявляя: «Я крепкий орешек и могу вынести все, что угодно. Но не это». Смерть Курта попала на первую полосу New York Times, и десятки телевизионных и газетных репортеров обрушились на Сиэтл, пытаясь осветить историю, о которой мало кто из источников мог говорить с прессой. Большинство писало об огромном значении Курта для целого поколения. Что еще можно было сказать?

[197] Вибхути – священный пепел в индуизме, который широко используется в ритуалах. В вайшнавизме пепел также используется в особо торжественные дни. Широко применяется в аюрведе.