Повседневная жизнь в эпоху Людовика Святого: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Путник, приближающийся к Парижу по равнине, до вступления в город вполне мог бы усомниться, есть ли там такое место вообще. За мощными стенами высотой футов в тридцать (около 10 м), подойдя к воротам с фланкирующими башенками, он видел частокол всевозможных высоких строений, вздымающихся в небо, искусно отделанные серым или белым камнем башни, колокольни и шпили, но едва мог разглядеть в этой густой бахроме над зубцами стены, крытые красной черепицей кровли жилых домов.

Миновав внешние стены, гость столицы убеждался, что его впечатления не были обманчивы.

Город делился на три части: Сите, квартал За-Малым-мостом и квартал За-Большим-мостом.

Квартал Сите совпадал с большим островом, западную треть которого занимали королевский дворец, часовня Сент-Шапель и Королевские сады. Вторая треть приходилась на территории церквей и подчиненных им строений: собор с Епископским домом и школами, Отель-Дьё (центральную больницу), королевскую церковь Сен-Бартелеми, церкви Сен-Кристоф, Сент-Эньян, Сен-Ландри, Сен-Пьер-о-Бёф, картезианскую церковь Сен-Дени, Сен-Жермен-ле-Вьё. На остальной части острова жили, трудились и торговали те, кого привлекли сюда соседство королевского двора и кафедрального собора, а также преимущества жизни близ магистральных дорог, соединявших через остров оба берега Сены: по Большому мосту с Северной стороны, по Малому с Южной, и служивших основными путями сообщения. Чиновники и служащие двора и епископства жили в разных местах; перед Сетн-Шапель, на улице Бочаров (Бариллери), селились золотых и серебряных дел мастера; в том же районе, вокруг церкви Сен-Бартелеми и аббатства Сент-Элуа, были сосредоточены жилища скорняков, перчаточников, сапожников; на Новой улице Богоматери (Нёв-Нотр-Дам) жили книготорговцы, пергаментщики, переплетчики, резчики печатей; в квартале Орбери, близ Малого моста, — мельники; близ Сент-Эньяна — перевозчики; в квартале Мадлен, то есть на перекрестке двух крупных артерий, идущих с правого берега и заканчивавшихся у Малого моста, — пекари, трактирщики, содержатели постоялых дворов, всевозможные торговцы.

Квартал За-Малым-мостом (который позже назовут Университетским) располагался на северном склоне холма Святой Женевьевы, где в свое время находилась вполне процветавшая часть римского города, пока налеты варваров не вынудили ее жителей укрыться на острове Сите. Он выходил на берег Сены и тянулся вдоль него от ворот Ла-Турнель до Нельского дворца. Здесь было много церквей: Сент-Этьен-дю-Мон, Сен-Северен, Сен-Ком, Сен-Никола-дю-Шардонне, Сент-Илер-дю-Мон, Сен-Бенуа-ле-Бестурне, Сент-Андре-дез-Ар, Сен-Жюльен-ле-Повр, Сент-Этьен-де-Гре. Были тут и монастыри: братьев святой Женевьевы, бернардинцев, матленов[3], якобинцев, кордельеров, кармелитов, августинцев. Наконец, здесь можно было увидеть коллежи Университета, сгруппированные вокруг Сорбонны, и много дворцов знатных вельмож: Нельский дворец, Наваррский дворец, дворец архиепископов Руанских, дворец герцогов Бургундских, дворец аббатов Феканских. А поскольку эти строения были окружены многочисленными и часто обширными садами, как на окраинах, так и в самом городе, то жизнь частных лиц проходила в основном в центральной части квартала, где застройка образовывала компактное ядро. Именно в квартале За-Малым-мостом жило многочисленное духовенство и ученый люд — магистры и школяры. Купцы и ремесленники, вперемешку расселявшиеся на разных улицах, снабжали местное население товарами первой необходимости и торговали ими между собой. Однако представители некоторых ремесел сосредотачивались в определенных районах: например, мясники — на улице Бушери-Сент-Женевьев (Мясницкой Святой Женевьевы), деревообделочники — на улице Бюшери (Дровяной), перевозчики — на улице Бьевры. Книжное ремесло, особенно характерное для квартала, тяготело к нескольким центрам: так, улицу Эрамбур-де-Бри близ церкви Сен-Северен населяли переплетчики и миниатюристы, а почти вся улица Экривен (Переписчиков), также расположенная недалеко от Сен-Северена, и улица Бон-Пюи (Доброго Колодца) близ монастыря бернардинцев были заселены пергаментщиками и переписчиками.

Квартал За-Болыпим-мостом (D'outre-Grand-Rout), который позже назовут просто Городом, был самым новым. Он простирался к северу от Сены и своим существованием был обязан развитию торговли и ремесла, став их центром. Здесь возвышались многочисленные церкви, немало из которых заслуживало внимания: Сен-Жермен-л'Оксерруа, Сент-Эсташ, Сент-Оппортюн, Сен-Жак-де-ла-Бушери, Сен-Лё, Сен-Маглуар, Сен-Мерри, Сент-Круа-де-ла-Бретоннери, Сен-Жан-де-Грев, Сен-Жерве. Встречались здесь и красивые дворцы: Бургундский (Бургундский отель), Алансонский, Йельский — в западной части, а в восточной — Дворец короля Сицилии. Но своеобразие этому кварталу, имевшему форму полукруга, придавали именно скопившиеся в его центре мастерские и лавки. И пусть у Сите были свой рынок Палюс и свой Новый рынок, пусть в квартале За-Малым-мостом имелся свой рынок на площади Мобер — по значимости их было не сравнить ни с рынком на Гревской площади на правом берегу, ни тем более с центральным, огромным продовольственным рынком (les Halles), с его крытыми павильонами, где торговцы арендовали постоянные места, и открытой торговой площадкой, «квадратом» (carreau), где проходили ярмарки. Застройку этих мест, начатую менее чем за век до описываемого периода, можно считать шедевром градостроительства. Ее организатором был Филипп Август, в 1183 г. купивший у прокаженных, нашедших пристанище за городом, земли, которыми они владели в Шампо. После этого он поручил одному из своих чиновников обустроить это место, приспособив для деятельности перекупщиков и придав ему облик, который бы радовал глаз. Чиновник выстроил здесь два огромных строения, названные les Halles[4], где любой купец мог в любое время сбывать товары, а ночью — укрывать их от воров. Ведь обе постройки окружала стена с многочисленными воротами, запиравшимися по вечерам; за стеной находился и крытый прилавок, вскоре построенный в непосредственной близости от этих строений и дополнивший их, хотя менее удобный[5]. Именно здесь, в окрестностях Центрального рынка, растянувшихся далеко к востоку от него, в массе жили ремесленники и купцы, объединившись по корпорациям, от которых и произошли названия населенных ими улиц: Шанврери (Пеньковая) и Коссоннери (Перекупная), Ферроннери (Железная) и Шарроннери (Тележная), Курруэри (Шорная) и Кордоннери (Сапожная), Омери (Шлемная) и Лормери (Скобяная), Савоннери (Мыловаренная), Таннери (Кожевенная), Драпри (Суконная), Фулери (Валяльная) и Тиссерандери (Ткацкая), Ваннери (Корзинная), Потери (Гончарная) и Веррери (Стекольная); в этом же скоплении домов можно было видеть жилища ломбардских банкиров — близ центрального Крытого рынка и Порт-Пари (Парижских ворот), и еврейских ростовщиков — в квартале Бобур, квартале Бур-Тибу и в нижней части улицы Храма (Тампль).

Можно догадаться, что такой город, каким уже был Париж, в целом занимавший небольшую площадь, но населенный деятельным и предприимчивым населением, жил активной и кипучей жизнью. По путям, которые вели к нему и от него, а в нем пересекаясь, постоянно шло оживленное движение — как по воде, так и по суше.

Сена в том месте, где располагался город, еще не была той прирученной рекой, какой мы ее знаем сегодня. Ее не стесняли мощные каменные набережные, созданные рукой человека. Даже в центре города над ней не возвышались те террасы, дворцы, высокие здания, что окружают ее теперь затейливой рамкой, где архитекторы, следуя своему вкусу, от живой природы сохранили лишь живописные кроны деревьев и властно навязали свои собственные художественные вкусы.

В то время она текла более вольно и широко меж низких берегов, заросших зеленеющим кустарником и деревьями, среди которых то и дело проглядывало рыжеватое пятно отмели или песчаного берега. Где глубже, где мельче — она бежала среди островов, порой во множестве тянувшихся вдоль берегов, которые позже исчезли. Она подмывала берега, в плохую погоду выходила из них, периодически затопляя острова Богоматери и Коровий, в то время необитаемые (из их слияния возникнет остров Сен-Луи).

Но еще в IX в. один хронист писал о Сене, что она славится торговлей, служа торговым путем; тем более она пользовалась такой репутацией в XIII веке. По ее долине, где в нее впадали многочисленные судоходные притоки, вверх и вниз по течению в Париж везли всевозможные продукты, поступавшие отовсюду. Шаланды и плоскодонки могущественной компании Речных купцов (Marchands de l'Eau), — которые тянули с берега канатом или вели, отталкиваясь шестами, — причаливали к песчаным пристаням; некоторые из таких пристаней находились на левом и северном берегах острова Сите, но главная простиралась вдоль правого берега реки от ворот Барбо в восточной части города до здания Епископского суда, стоявшего намного западнее Шатле. За этой пристанью располагались склады для «товара» (marchandise), куда помещали выгружаемые или подготовленные к отправке грузы. Здесь был крупный центр водной торговли, здесь скапливались тяжелые и объемные товары — металл, вино, древесина, кожи, керамика. Перевозка по воде была настолько удобной, что свои порты на Сене имели даже различные общины. Так, недалеко от Гревской площади находился порт тамплиеров, и улица Тампль первоначально была проделана для того, чтобы соединять этот порт с их поселениями за стенами города, на северной стороне. Песчаный пляж на левом берегу, начинавшийся выше ворот Ла-Турнель, оборудовали для своих нужд монахи обители Сен-Виктор.

Везти тяжелые грузы сушей было не так удобно, как по реке. Дороги были неровными, ухабистыми, длинные телеги двигались по ним с трудом, и товары предпочитали грузить на вьючных животных, а не на повозки. Однако торговля с провинциями, куда водных путей не было, шла только по суше. Именно по суше поддерживалась связь на западе через Юрпуа и Бос с Внутренней Нормандией, Бретанью, Мэном и Туре-нью, на юге через Гатине с областью Орлеана, на востоке с Бри, на севере с Пикардией, Артуа и Фландрией. Дороги из этих мест сходились к Парижу, выходя главным образом к воротам Сент-Оноре, Сен-Жермен, Сен-Жак, Сен-Виктор, Сент-Антуан и Сен-Дени.

Внутри города транспортные потоки направлялись по сложной сети улиц, выглядевших очень по-разному.

На Северной стороне от ворот Сен-Дени и Сен-Мартен на юг к Сене шли два магистральных пути, пересекая реку по Большому мосту и заканчиваясь на острове Сите. На Южной стороне от Малого моста, куда стекались товары, подвозимые по двум главным северным путям, веером расходились улицы, ведущие соответственно к воротам Сен-Жермен, Жибер, Сен-Жак, Сен-Виктор и Ла-Турнель. На правом берегу более или менее явственно можно было различить две большие поперечные дороги, одна из которых соединяла ворота Сент-Оноре и Сент-Антуан, а другая — ворота Лувра с теми же воротами Сент-Антуан.

И сами эти магистральные пути, и некоторые другие, которые, не считаясь большими, все-таки входили в число основных, представляли собой не более чем узкие проезды. Улицы Сен-Дени, Сен-Мартен и Сент-Оноре на правом берегу, улицы Сен-Жак и Ла-Арп (Арфы) на левом имели всего по восемнадцать футов (около 6 м) в ширину. На расстоянии полутора футов (0,5 м) друг от друга вдоль домов на уровне их цоколей были установлены два ряда столбов из песчаника высотой в шесть футов (2 м), чтобы проезжающие повозки не задевали стены длинными концами колесных осей. Впрочем, даже столь посредственную проезжую часть улицы имели далеко не по всей длине. Дома могли выступать за красную линию, если их владельцы желали использовать всю территорию, которой владели, и ничего с ними поделать было нельзя; в результате возникали узкие места, для проезда через которые на определенном расстоянии друг от друга устраивались «объездные пути», позволявшие повозкам разъезжаться. Если на площадях и открытых перекрестках хватало места, чтобы возводить либо большой каменный или деревянный крест, либо виселицы и позорные столбы судов разной юрисдикции, то на углах улиц статуи Богоматери или святых — покровителей кварталов — из предосторожности помещали в ниши, углубленные в стены.

Уличное движение уже в те времена было сопряжено со многими трудностями. «Аварии» повозок, которые цеплялись одна за другую, опрокидывались и ломались, были обычным делом[6], тем более что лишь немногие дороги были меж идущих вдоль домов сточных желобов замощены камнем, другие же — обычным щебнем, и часто некачественно. Мешали проезду телег и заполонявшие улицы кавалькады верховых, особенно приезжих из деревни, со своими лошадьми, мулами или ослами, навьюченные на которых корзины с овощами и фруктами выступали далеко по бокам от седла. Даже на «больших» улицах случались «пробки».

Гораздо больше было других улиц, менее значимых. Для повозок они были непроходимы, и двигаться по ним могли лишь всадники и пешеходы. Перед этими улицами часто ставились столбы, сужая вход и не допуская проезда экипажей, кроме разве что ручных носилок. Наконец, уличную сеть дополняли узкие проулки, рассчитанные только на пешеходов и уходившие вглубь кварталов. В проходы или во дворы выходили мастерские ремесленников, вдоль них тянулись деревянные или выстроенные из обломков камней лавчонки купцов.

На площадях, улицах и переулках поднимались и стены особняков сеньоров и богатых бюргеров, с редкими окнами, потому что большая часть окон и дверей выходила во внутренний двор этих зданий, где разбивался сад. Но в пространстве, не занятом этими строениями, пейзаж разнообразили многочисленные лавки с оригинальными и яркими вывесками, сообщавшими о производимых или продаваемых изделиях. И саму улицу оживляли крики ходивших по ней бродячих торговцев.

Квартал центрального рынка, где вдоль некоторых улиц: Бондарной (Тоннельри), Вертушки (Пируэтт), Мастеров Оловянной Посуды (Потье-д'Этен) и некоторых других — стояли дома, второй этаж которых опирался на портик из ряда круглых колонн, образовывавших галерею, в которой находились лавки купцов, и Гревская площадь, на которой отдельные дома тоже имели колоннады, были крупными центрами торговли. Но рынки, популярные у хозяек, устраивались также на многих других улицах и на многочисленных перекрестках, да и по самим улицам сновало множество людей, живших в городе или приехавших из деревни, которые тоже пытались чем-то торговать. Они предлагали и «выкликали» овощи и фрукты, рыбу и дичь, метлы и дрова, сборники гимнов и приправы. Одни продавали из мешка уголь или воду, шапки или мед, сальные свечи или обручи для бочек. Другие кричали, что зашивают котты, сюрко и шубы; что чинят мебель, скамьи, лари и ушаты; что скупают старое железо, старую обувь, старые сапоги; что драят оловянную посуду. Третьи по поручению трактирщика или банщика сообщали о подвозе вина или о том, что ванны нагрелись. В этой толпе мелькали всевозможные нищие. Слышались крики: «Хлеба для францисканцев! Хлеба для бедных узников! Хлеба для слепых с Гнилого поля». Здесь просили подаяния монахи всех нищенствующих орденов, постояльцы всех приютов, посланцы разных общин, не считая тех, кто попрошайничал по собственному почину.

Порой появлялся герольд, провозглашавший королевский указ; когда кто-то умирал, об этом оповещал клирик, звоня в колокольчик и крича: «Молитесь за душу такого-то!» Здесь же шлялись зеваки — начиная от крестьянина, у которого, пока тот таращился на статуи царей на фасаде собора Парижской Богоматери, срезали кошелек, и до кучек любопытных, собиравшихся на перекрестках вокруг поводыря животных, фокусника или жонглера.

Еще большее разнообразие этому зрелищу придавала многочисленность инородцев и провинциалов, прибывавших в город. В реестре тальи за 1292 год встречаются самые неожиданные имена. Возьмем наугад любую улицу, например, Железную: те, кто здесь жил и попал на учет, прибыли из самых разных краев, из Англии и Германии, Фландрии и Бургундии, Нормандии и Пикардии, Бретани и Лотарингии; они носили соответствующие имена, а порой для большей определенности добавляли к имени название города, откуда были родом, особенно если эти города тяготели к Парижу: Руан, Карантан, Этрепаньи, Мант, Вернон, Даммартен-ан-Гоэль, Гонесс, Монди-дье, Mo, Ланьи, Суассон, Корбей, Шартр, Мелён; разве что ломбардцы и южане не жили на Железной улице. Можно представить, к чему приводило такое скопление в одном месте уроженцев разных стран и провинций и какая возникала смесь нравов и языков, не говоря уже о многообразии физических и душевных особенностей обитателей улицы, о котором свидетельствуют прозвища, приведенные в той же описи: Амелина Причесанная (Ла Бьенпене), Перретта Смуглянка (Ла Морель), Изабо Лакомка (Ла Гурбод), Пьер Смешливый (Л'Анвуазье), Никола Открой-Глаз (Увр-Лей), Жан Который-пьет (Ки-Пи), Жан Которому-на-все-плевать (Ки-де-рьен-не-с'эсмуа), Ален Который-не-врет (Ки-не-ман).

Со своим населением более чем в двести тысяч жителей Париж, каким бы красивым, богатым, деятельным он ни был, еще не являлся всей Францией; он не был зеркалом, в котором отражалась вся нация. Здесь жил король, и на острове Сите стоял его дворец; но именно потому, что здесь жил он, никаких других дворов здесь не было — сеньоры обычно проживали в своих ленах, в своих замках, вне Парижа, далеко от Парижа. Город насчитывал много церквей и монастырей, но епископ здесь был только один — тут находилась резиденция викарного епископа Сансского. Город изобиловал купцами и ремесленниками, но коль скоро он был городом, и крупным городом, крестьяне бывали здесь только проездом, из любопытства или по каким-то временным делам.

Тем не менее мы останемся в пределах Парижа, покидая их лишь изредка; мы отдаем себе отчет, что зрелище повседневной жизни тех времен увидим неполным, но все-таки считаем его уникальным по многоликости. Пусть провинция будет представлена здесь не в полной мере, зато Париж обнаружит особенности, характерные только для него и обусловленные как присутствием короля, так и разнообразием многочисленного, предприимчивого и пестрого населения.

Часть II.

Социальные категории, работа и нравы

Глава I.

День

В городе, как и в деревне, жизнь человека определяло движение солнца, в любое время года, изо дня в день указывавшего, когда пора работать, когда — спать и когда — развлекаться. Именно в зависимости от положения светила день делился на определенные части. Но солнце капризно, на небе его видно не всегда и оно часто игнорирует свою миссию: ночью его нет, в пасмурные дни его нет. Поэтому людям приходилось измерять время и определять час суток при помощи средств, способных заменять светило-диспетчер в его отсутствие. Делали они это со всей точностью, на какую были способны, однако все-таки в ту эпоху всевозможные расписания не навязывали людям столь строгие и жесткие рамки, как сегодня: час и минута еще не обрели столь деспотичной власти.

Так кто решал, например, для монахов в монастыре, что настала заутреня? И при помощи чего он делал такой вывод?

У него могли быть часы. Однако с тех далеких времен, когда Харун ар-Рашид подарил Карлу Великому один из таких механизмов, восхитивший европейцев, производство и использование их так и не стали обыденным делом. Хорошо известно, что у Филиппа Красивого имелись часы из чистого серебра, в которых только противовесы были заполнены свинцом, но непохоже, чтобы его дед, Людовик Святой, имел обыкновение пользоваться часами, потому что, даже удаляясь к себе в покои для благочестивых чтений, время занятий он измерял по длительности горения трехфутовой свечи.

В «Распорядке монастыря Сито» (Usages de l'Ordre de Cîteau), который датируется 1120 годом, также говорится, что ризничий обязан иметь часы, чтобы они звонили к заутрене. Но непохоже, чтобы часы были во всех монастырях. Монах, в обязанность которого входило отмечать и объявлять время, рассчитывал его по движению звезд. В пасмурную погоду ему приходилось прибегать к другим не очень точным средствам. Тогда он отсчитывал часы по числу произнесенных псалмов или прочитанных страниц, или по количеству воска либо масла, сгоревшего в свече или в лампе. Пользовался он и тем же приемом, который применял Людовик Святой; прием этот был очень распространенным — до такой степени, что существовал обычай делить ночь на свечи: три свечи означали целую ночь.

Когда этот распорядитель времени, столь произвольно повелевавший им, как это может делать только хозяин, принимал свое верное или неверное решение, звонили колокола, извещая верующих, а также монахов или клириков, что настал один из важных часов суток, а именно: заутреня (полночь), хвалитны (три часа), первый канонический час, или прима (шесть часов), третий час, или терция (девять часов), шестой час, или секста (полдень), девятый час, или нона (пятнадцать часов), вечерня (восемнадцать часов) или повечерие (двадцать один час).

Кроме того, в Париже о приходе дня официально оповещал жителей звук гайты[7] с высоты одной из башен Шатле, давая знать городским дозорным, что их служба кончилась и им можно сдавать посты. И начиналась городская жизнь, столь же ранняя, как и крики петухов, возвещавших восход солнца.

[3] Орден матюринцев (Матлен — сокращение от имени Матюрин), или тринитариев, основанный в 1199 г. Иоанном из Мата и отшельником Феликсом из Валуа для выкупа христианских пленных из рук мусульман. Название «матюринцы» он получил по церкви св. Матюрина в Париже, близ которой находилась его обитель. — Примеч. пер.

[4] Букв, залы (франц.). — Примеч. пер.

[5]  Rigord. Vie de Philippe Auguste. Paris. 1825 (Collection des mémoires relatifs à l'histoire de France… par Guizot). Год 1183.

[6] De l'Apostoile // Proverbes et dictons populaires. Publ. par Adrien Crapelet. Paris. 1831. P. 14.

[7] Духовой музыкальный инструмент типа волынки. — Примеч. пер.