Фокасинов вернулся в три часа дня. Он трамбовал дорогу и страшно устал. Бросив лопату на траву, он принялся варить похлебку из помидор.
Перко залаял. Во двор сторожки вошли два охотника. Один из них, невысокий и круглолицый, в заячьей шапке, сдвинутой на затылок, вел на поводке тощую собаку с выступающим позвоночником, маленькой головкой и изогнутым, как сабля, хвостом. Она устало шла у ноги хозяина, семеня своими тонкими сбитыми лапами. Другой, совсем еще молодой человек, одетый по-городскому, был подпоясан красным патронташем и ружье свое нес по-солдатски, на плече.
— Здравствуй, Панталей! — поздоровался старший и поднес руку ко лбу. — Похлебку варишь? В самое время пришли.
— Здравствуй, Прихода, — неохотно ответил дорожный мастер и повернулся к гостям: — Где ваши зайцы?
— Нету. Собаки подняли одних лисиц. Много их в этом году. Столько просек обшарили, ни одного зайца не подняли, — сказал молодой.
— Зайцы по краю поля, — заметил Прихода.
— Хоть бы один попался — для затравки!
— Они по краю поля. Дядя Йордан в этих делах разбирается, никто только слушать не хочет! «Пойдем, говорит, на вырубку». Пастухи, видишь ли, сказали ему, что там зайцы кишмя кишат. Чушь!
— Да это точно, только сейчас слишком сухо, — сконфуженно пробормотал молодой.
— Позови Арапа! — приказал Прихода, приставив свою длинную двустволку к стволу сливы и сердито дернув гончую, вокруг которой, виляя хвостом, увивался метис.
Молодой человек позвал свою собаку:
— Арап, ко мне!
— Чего же вы лису не убили? — спросил Фокасинов. — Я видел ее — на шоссе выходила. Хороша лиса, огневка!
— Шкура у них сейчас никудышная, — сказал Прихода и сел к очагу, скрестив ноги по-турецки. На босых ногах его были резиновые царвули.
— Хм, шкура! Да она у меня пятнадцать цыплят сожрала! Я уж решил, вы ее убьете, час целый ждал выстрела. Разве ж это дело! — рассердился дорожный мастер.
— То ли сожрала, то ли нет, — сказал Прихода, подняв левую бровь и озабоченно взглянув на свою гончую.
— Как нет? Вру я, что ли?
— Кто тебе говорит, что врешь. Просто неизвестно, сожрала их эта лиса или другая. Здесь их по меньшей мере десяток.
— Что ж, я не видал ее? Тоже скажешь! Убей ее, вот тогда скажу тебе: молодец! Шкура, говоришь, никудышная. Потому и говоришь, что убить не можешь!
— Панталей, — обиженно возразил Прихода, — я слов на ветер не бросаю. Спроси вот учителя, она ведь три раза на меня выбегала. Если бы я только захотел, я бы из нее решето сделал!
— Точно, — подтвердил молодой.
— Я-то радовался, что вы меня от нее избавите, а они — шкура никудышная!
— У каждого свой интерес, Панталей, — примирительно заключил Прихода, прикуривая сигарету от уголька.
Молодой человек сел возле него и положил ружье рядом.
— Шкура у лисы хороша только в ноябре. В остальное время — брак, — сказал он и лег на бок. Его серые веселые глаза тревожно шарили по шоссе, где осталась его собака.
— Брак — не брак, а я их живьем ловлю! — заявил Фокасинов.
— Кого ловишь? — заинтересовался Прихода.
— Пойди да посмотри.
Учитель приподнялся и бросил взгляд на кучу хвороста. Лисы не было видно, но молодой человек заметил цепь, один конец которой был привязан к дереву.
— Собаку держишь на цепи? — спросил он.