Сто моих рождений: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Увы, все это мечты. Чтобы они исполнились, нужно мчаться сквозь ночь, разрезая ее на неровные части ножницами лучей. Нужно выжимать из двигателя, из шасси, из передач все их резервы, нужно испытать не только конструкцию, но и само железо на прочность.

Я не просто гонщик-спортсмен, а шофер-испытатель. Я должен проверить опытный образец автомобиля, чтобы конструктор мог внести изменения в модель.

Ночь, как летучая мышь, бесшумно летит прямо на меня, расправив черные крылья. Она пытается убаюкать меня, приглушить тревогу, а вместе с ней и готовность принимать мгновенные решения.

Колонна машин мчится навстречу. Фары слепят. Включаю и выключаю свет. Успеваю заметить, что мост внезапно кончается, обрывается, будто срезанный ножом. Передо мной — бездна. Лечу в нее вместе с машиной. Удар. Тьма…

…На экране моей памяти, где-то в самом верхнем углу, светится голубоватое оконце. В нем мелькают тени. Неясные, расплывчатые… И все же я вспоминаю десятки своих смертей, сопровождающихся такой болью, для которой названия не придумать…

Когда это было? Вокруг — черные воронки, серые, как тучи, цинковые гробы. Серые гробы на зеленом поле обивки кабины…

Дублер торопит меня, постреливает то вправо, то влево, хотя никого живого не видно. Все равно оставаться вне машины опасно. Каждую секунду риск возрастает. Опасность не только во вражеской пуле. Сам воздух здесь опасен. Бактериологические бомбы сделали его С-средой, между собой мы назвали ее сверхбиологической. Однажды я уже пробыл из-за аварии вне машины на пять минут дольше — потом у меня выворачивало внутренности, лихорадило.

Затем мне стало легче.

Легче ли? Смерть — облегчение? Но разве тогда я умер? Может быть, оклемался для новых мук, новых сражений?

Умер я позже. Был убит прямым, попаданием снаряда. На этот раз повезло — боли не успел почувствовать. Сгорел мгновенно в ослепительной вспышке.

Никто не плакал обо мне. Оказывается, я холост, нищ, убог. И в армию взяли вместо кого-то другого, более удачливого. И погиб я вместо дублера…

Оказывается, у меня есть сын. Внебрачный. Каприз дамочки, муж которой в далеком плаваньи. Сын — единственная отрада моя, свет в оконце. И вот я уже не хочу умирать вместо дублера. Посылаю его устранять поломку, а потом мучаюсь с ним — заболевшим. Боюсь заразиться, а совесть не позволяет мне выбросить его из машины. Он не знает, какую роль в его жизни сыграл мой сын, а сын ничего не знает ни о дублере, ни о моих сомнениях.

Все ж я заразился. И когда нестерпимый жар расплавляет мое сознание, я успеваю подумать, что ничего не выиграл для дублера, проиграв так много для себя и для своего сына. И еще я подумал, что в следующей жизни мне надо бы стать умнее…

Уже тогда я был уверен, что снова оживу в новой ипостаси. Эта уверенность была связана с окошком моей памяти. Уже тогда я начал кое-что подозревать и потихоньку вел поиски. Однажды обнаружил непонятно откуда взявшийся прозрачный провод, уходящий в скалу.

Я пробовал расспрашивать своих товарищей по училищу, по батальону. Но никто из них не мог сказать ничего существенного, ни с кем не случалось ничего подобного, никто не возрождался после своей смерти, во всяком случае, не помнил своей прежней жизни. Не раз мне приходила в голову мысль: не сошел ли я с ума? Это явилось бы наиболее простым и правдоподобным объяснением моих превращений. Раздвоение сознания и все такое Прочее… Но сумасшедший ведь не считает себя сумасшедшим…

Однажды, когда сомнения одолели меня и стало совсем невмоготу, я обратился к психиатру. Он обследовал меня и признал совершенно нормальным. Назначил мне консультацию к другому врачу. Но наутро состоялась дуэль. Черный зрачок глянул на меня пронзительно, мгновенно вселив предчувствие, что врач не понадобится. Так и случилось — я был убит пулей в сердце.

Помню удар, рывок, ожог, страшную боль. Затем меня закружило в огненном лабиринте, раскрутило, как юлу, перед глазами мелькали красные, зеленые, фиолетовые круги. Выходит, смерть, — подумал я, — вовсе не такова, как мы ее представляем, — не беспробудно черна, иногда она обладает таким вот разноцветьем, такими сочными, яркими красками. Прав кто-то древний, сказавший, что «после смерти в смерти нет ничего плохого». Нужно лишь терпеливо пережить, стерпеть, перенести ее. Может быть, он тоже был хорошо знаком с ней и видел такую радугу? Но я-то знаю, что после смерти может быть нечто худшее — новая жизнь с новыми, еще более страшными муками…

…Оказывается, у меня есть семья. Мою жену зовут Эмилией. Это хрупкая белокурая женщина, нежная и взбалмошная. У нее маленький рот и золотистый пушок на затылке. Настроение у нее меняется каждую минуту.

Пока она накрывает на стол, успевает ласково улыбнуться дочке, укоризненно покачать головой старшему сыну, раздраженно и нетерпеливо посмотреть на меня. А то на мгновение замрет, приоткрыв рот, удивившись новой шалости младшего сына. Ее взгляд, подобно курице, клюющей зерно, перескакивает с места на место. Эмилия умеет рассыпать в смехе серебряные колокольчики. Но, к сожалению, она умеет и скрипеть, как несмазанная калитка, и браниться, словно рыночная торговка, и вопить, как бешеная кошка.

У нас четверо детей, и я вынужден много трудиться, чтобы прокормить семью. Работаю шофером на огромном рейсовом грузовике, доставляю овощи на плодоконсервный комбинат. Иногда делаю «левые» ходки, перевожу что кому нужно — столбы и доски для дач, овощи с частных огородов. Конечно, в школе учили, что ловчить — постыдно. Но в каждом конкретном случае я довольно быстро нахожу себе оправдание: то надо заработать для детей, то пособить соседу. Когда я возвращаюсь из рейса, дома меня встречают радостно: жена бросается на шею, младшенькие ребятишки повисают на руках, теребят за полы пиджака. Старший мерно хлопает ладонью по спине, отбивая такт моей любимой песни. Потом начинается раздача гостинцев, и веселая суматоха продолжается до ночи: меряют обновы, будто непонарошке хвастаются друг перед другом, нахваливают меня, расспрашивают о поездке. И пусть я не больно многого достиг в жизни: некоторые мои одноклассники стали генералами, директорами, — в эти часы я чувствую себя не только самым главным, но и самым нужным.

Впрочем, грех жаловаться, и на работе меня не отпихивают в дальний угол, считают классным шофером. Начальник автоколонны говорит: «Определенные способности, мог бы при желании гонщиком стать». Он-то не знает, что я уже был гонщиком — в одной из прежних жизней. Наверное, оттуда и способности, и непонятные самому знания. Стараюсь скрыть способности от других, но не всегда это удается. Товарищи удивляются: откуда что берется у простого шофера? Дразнят «мудрецом», «пророком». Многие завидуют.

А мне, как включится окошко памяти, тошно и страшно становится: вот сейчас мелькнут столбы, воронки, захрустят кости… Хорошо хоть, что не так часто это бывает. Иногда удается отогнать воспоминания, забыться. То жена помогает, то дети, а то грешным делом — водочка. Боюсь, правда, как бы не пристраститься к ней. В моем положении это нетрудно. Зеленый змий помогает окошко памяти ставнями закрывать, да не задарма.

Однажды диспетчер назначил меня в дальний ответственный рейс. А на обратном пути, подъезжая к дому, почувствовал я, будто меня лихорадит, судомит. Мне бы поостеречься. Но тут встреча дома как положено, да еще свояк зашел — мы взбрызнули обновы, и я забыл о недомогании. А лучше мне было бы вовсе не приезжать домой, лучше сковырнулся бы я в кювет… Ведь, оказывается, привез я своим домашним «подарочек» — страшнейший грипп.

У жены он прошел сравнительно благополучно, хоть и напугала меня изрядно, стонала: «Ох, не выдержу, ох, смертынька моя пришла!» А вот старший сынок, любимец мой, и младшенькие…

Старший все крепился, потому и «скорую» к нему поздно вызвали. Когда не бредил, улыбался мне через силу: «Порядок, папа, не волнуйся, мне лучше». Но я вижу: он все больше горит, губы синеют. «Скорую» вызвал, но она приехала, когда уже ничего нельзя было сделать.

Я кулаками потрясал, докторов бранил, небу угрожал.

Но доктора не виноваты, а небо немо и безразлично. И никуда не деться мне от мысли, что погибель эту я сам в дом привез…

Беда, как известно, одна не приходит. Вслед за старшим умерли младшенькие. А вскоре начались у жены припадки безумия. И раньше она была чрезмерно взвинченной, да плюс к тому, сама доводила себя до истерии. Там, где умом взять не могла, пользовалась истерикой, как оружием против меня и детей, не раз проклинала нас: «Чтоб вы сгинули!»

А как и на самом деле сгинули наши дети, она заговариваться стала. Зовет сына или дочку, разговаривает с ними, будто они рядышком стоят. Увезли ее в психиатричку. И я остался один в большом доме, где, как мне казалось, еще иногда звучало эхо щебета и смеха моих детей. Каждая вещь в комнатах превращалась в воспоминание. Это уже были не вещи, а свидетельства, отражения былых дней, напоминания… Вот диван — мы купили его на третий день после свадьбы. И продавец попался толстый и веселый, бородка черной лентой обегала его круглое лицо. Все шутил, утверждал, что и диван «медовый»…

Я ловлю себя на том, что пересчитываю бокалы в серванте, будто не помню, что их там восемь: два разбил я сам, один — мой дружок, и еще один — старший сын. Еще раз пересчитываю их и убеждаюсь, что ошибся: их всего лишь пять. И тогда вспоминаю, что три разбила жена, когда ее уводили дюжие санитары. Осколки разлетелись по всей кухне. Я ползаю по полу, собираю их, радуюсь, что нашел занятие, отвлекающее от воспоминаний. Ничего не скажешь, мудро устроена жизнь: даже в моем положении можно найти развлечение.