— Могу я его осмотреть?
— Пожалуйста, пан комиссар, но вы ничего не найдете. Нам нельзя ничего приносить из дома. И выносить, разумеется, тоже.
— Разумеется. — Мачеевский принялся открывать ящики и просматривать бумаги. — А нет ли у вас каких-нибудь подозрений? — спросил он молодого цензора, склонившегося над нижней полкой массивного стеллажа рядом со входом.
— Ну, так это известно. — Стольчик выпрямился. — Коммунистическая банда! — выпалил он.
У Зыги уже вертелся на языке вопрос, не вычитал ли это чиновник в не слишком благонадежном «Голосе», но он с суровым видом произнёс:
— Следствие продолжается, и, как видите, мы повысили бдительность. А так, между нами, не было ли у кого-нибудь из ваших коллег конфликтов с убитым?… — Он многозначительно замолчал.
— Вы так думаете? — Цензор протер очки.
— Никогда не известно, где могут быть их агенты, — шепнул Мачеевский.
— Справедливо, — поддакнул Стольчик. — С агентами Москвы… Вот, пожалуйста. — Он протянул младшему комиссару свернутый в рулон лист еще не разрезанной газеты.
— Спасибо. — Зыга глянул на первую полосу. Увидел знакомое фото Ахейца, но на сей раз — обрамленное текстом на весь разворот. — А знаете, есть еще одна деталь, — начал он небрежным тоном. — Вы не помните, в день смерти у пана Ежика были на руке часы?
— Часы? — Молодой чиновник почесал затылок, совсем как школьник, которого неожиданно вызвали к доске. — А-а-а, с часами коллеги Ежика это была мелкая конторская склока! В прошлый вторник… нет, в среду, он заявил, что его обокрали, и даже обвинял нашего сторожа, что, может, тот нашел на умывальнике в туалете и не отдал. А в понедельник, то есть в день смерти, — поправился Стольчик, — у него действительно были часы…
— Обокрали, — задумался Мачеевский. — А жене он говорил, что отнес к часовщику.
— Может, забыл, — пожал плечами чиновник.
— А вы бы забыли? — спросил сыщик.
— Я — нет, — поспешно согласился Стольчик, невольно озираясь по сторонам, хотя кроме них двоих, в комнате никого не было. — Но… Может, мне и не следует так говорить о покойном, однако последнее время пан Ежик был какой-то сам не свой, такой дерганный… Я думаю, у него были финансовые проблемы.
— А откуда такой вывод? — Младший комиссар посмотрел на собеседника внимательнее.
— Потому что я слышал от коллег о его жене. Похоже, она не очень-то знает счет деньгам, и я так думаю… хотя это только мое личное мнение! — снова испугался он. Когда Мачеевский доброжелательно кивнул, он вздохнул и закончил: — Я думаю, что он эти часы заложил в ломбарде, но не хотел признаваться.
Зыга испытующе смотрел на младшего референта.
— Одним словом, пан Ежик имел проблемы и склонность к мелким конторским склокам?
— Но цензором он был идеальным, и я многому у него научился, — заявил с каменным лицом Стольчик.
— Ну разумеется, потому-то я и веду расследование лично, — столь же серьезно ответил Мачеевский. — Прошу прощения, что оторвал вас от работы. Впрочем, и у меня ее немало.
Он указал на газету, которую держал в руке, после чего устроился за столом Ежика. Зыга не был медиумом, чтобы почувствовать, о чем думал работавший тут до недавнего времени человек. Однако он хорошо знал этот тип мелкого быдла, который боится жены, стыдится коллег, а сторожа ругает последними словами. Младший комиссар не сомневался, что цензор подобострастно, с любезной улыбочкой принял взятку, всем своим видом показывая: «Целую ручки», а потом помчался в бордель демонстрировать мужественность.
Мачеевский вытащил блокнот и начал читать изъятую статью:
Зыга не сомневался, что текст, подписанный «Редакция», вышел из-под пера Биндера. Он узнавал этот примитивный, язвительный стиль, не лишенный, однако, оригинальных метафор. Быстро пробежав взглядом два следующих, не слишком новаторских абзаца, он дошел до сути:
Биндер еще малость поплевался ядом, а под конец пообещал «верным Читателям газеты», что этого дела так не оставит и будет «незамедлительно» информировать о новых фактах.
Под удаленной цензурой статьей было написано от руки красными чернилами:
Зыга еще раз пробежал взглядом статью и, заскрежетав зубами, начал переписывать ее в блокнот. Через пару минут его нервозность прошла, а тупая работа очистила сознание почти как у буддийского монаха, который целыми днями вращает молитвенную мельницу.
Замечание цензора казалось Мачеевскому все более подозрительным. Если, по мнению Ежика, Биндер наступил на мозоль властям, то почему не были изъяты только абзацы, откровенно атакующие староство? Какой интерес цензуре покрывать даже мнимые махинации Товарищества промышленников? На то существует гражданский суд, а не староство. Если же чиновник проявил столь далеко идущее рвение, рискнул обжалованием в суде, ясно, что сделал он это по чьему-то распоряжению.
Ну и почему сам Биндер стал давать залп из всех орудий? Ведь он знал важнейшую, самими же журналистами придуманную статью 107 предписания в законе о прессе: «Цензор реагирует на шок. К неприятной информации его следует готовить постепенно». Редактору «Голоса» надо было начать с аллюзий и намеков, а не выдавать сразу текст, который, как он должен был знать, в газете не появится. А следовательно, кто-то заверил его, что, несмотря ни на что, текст будет напечатан. Кто мог быть таким умным?
Далее — в статье упоминался (совершенно невинно!) профессор Ахеец, зато о банке Гольдера не было ни слова. Если оба они составляли «хорошо информированные источники», то почему один остался в тени, а другой всплыл? Если бы речь шла о другом журналисте, это можно было бы счесть проявлением бездарности, но не в случае Биндера: он-то тертый калач!