— А может, лучше обрить? — наверняка Лигенза.
— Будет как ксендз. — Голос Домбала.
— Еще здесь, пан доктор. — Этот голос мне незнаком. Пахнет эфиром. Жжет затылок. Кто-то осторожно перебирает мои волосы. Тупо ноет шея. Глаза закрыты марлей, пропитанной запахом больницы.
Но я одет, значит, не на операционном столе. Постепенно прихожу в себя. Сейчас мне хорошо.
— Так я пойду. — Снова незнакомый женский голос.
— Благодарю вас, панна Фрич, — говорит доктор Куницки. Тихо притворяется дверь. Слышу голос Домбала:
— Вы заметили? Она как будто беременна.
— По виду — пятый месяц, — отвечает Куницки. Лязгают медицинские инструменты. — Давайте выйдем. Пусть поспит.
Дверь закрывается. У меня нет сил снять с лица марлю. Голова налита свинцом. Но когда я, наконец, через некоторое время сажусь, то не чувствую боли. Слабости вроде тоже нет. Пытаюсь встать и снова сажусь. Комната несется по кругу, как карусель. Да, это комната Куницкого. Раскрытые чемоданы, несколько простынь. На столе лежит нечто, прикрытое темной тканью. А, это труп Арнима фон Кольбатца. Я еще не осматривал его после эксгумации.
На левой руке покойного картонный формуляр, который уже успел заполнить доктор Куницки.
А Кольбатц не был красавцем. Лошадиная челюсть, очень длинный нос. Наверное, носил очки: на переносице осталось углубление от слишком тесной оправы. Но он хорошо сложен — широкая грудь, узкие бедра. Руки сильные, с мощной кистью. Одним словом, он ничуть не похож на своих предков, изображенных на портретах, которые висят в салоне, — иной антропологический тип. Я беру его руку. На левой ладони специфическое углубление, похоже, что от автомобильного руля. Наверное, он много ездил, но не очень-то уверенно водил машину. На указательном пальце следы никотина. На большом — опять специфический след в виде небольшой мозоли. Правая рука тоньше и мягче.
Входит доктор Куницки.
— Кто позволил вам встать? — Он кричит профессиональным тоном, хотя, видимо, не особенно уверен, что обязательно надо кричать.
— Ничего со мной не случится, доктор. Вы знаете, что покойник был левшой?
— Вам надо сейчас же лечь. Левшой? Ну и что из этого следует? Немедленно ложитесь!
— Ничего… Наверное, ничего не следует. Я только сейчас заметил, что он левша. Не очень-то приятный тип. Вам не кажется?
— Я покойников не различаю. Все они похожи друг на друга. Вам необходимо лечь.
— Нет. Сделайте мне какой-либо укол, и хватит.
— Нервишки пошаливают? Увы, все вышло. Последний сделал этой девочке. Есть только кофеин в таблетках.
— Спасибо. Предпочитаю его в виде кофе. Пойдемте, доктор, мы же не закончили нашего совещания. Но сначала я хотел бы узнать, кто меня так угостил?
Трогаю затылок. Кусок марли приклеен двумя перекрещенными полосками пластыря.
— Два сантиметра. Затронута только кожа, — информирует Куницки. — Наверное, кирпич.
— Может быть, трость?
— Нет, кирпич. Я нашел мелкие осколки в волосах.
— Интересно. Этот тип не отличается большой физической силой.
2
Если судить по донесению сержанта Лигензы, «мой случай» не особенно интересен. Зато он увенчался еще одним знаменательным открытием.
Услышав крик, Лигенза спустился вниз, ориентируясь на свет фонаря, который почему-то не погас, когда я упал, и лежал на полу, освещая своды подземелья. Рядом со мной сержант обнаружил несколько кирпичей. Ничего другого не нашел и Домбал, прибежавший по зову Лигензы. Они вдвоем обшарили лестничную клетку, коридорчик, идущий под уклон к подземелью, и само подземелье. Позже, когда они уже перетащили меня к доктору Куницкому, в левой стене склепа увидели узкую нишу и лесенку.
— …когда я стукнулся головой о доски, то понял, что лаз слепой, — рассказывает Домбал. — Хотел уже возвращаться, но еще раз уперся в доски — изо всех сил, обеими руками, а Лигенза держал меня за ноги. Доски поддались. Это оказался просто люк, только очень тяжелый. Когда я его приподнял, а Лигенза посветил фонарем, я увидел те самые часы-фрегат…
— Вы оказались в башне?