Дама, сидевшая по ту сторону решетки, воздержалась от ответа. Отец Адриэль впустил ее через дверь, выходившую на маленькое кладбище и лес. Обычно эту дверь называют «вратами мертвых».
– Я обращусь в полицию, – сказал он.
– Вы связаны тайной исповеди, – напомнили ему таким тихим голосом, что ему пришлось напрячь слух.
– Даже когда на кону человеческая жизнь?
– Да кто вам это сказал?
– Я все равно должен рассказать тому полицейскому…
– Он не лучше остальных.
– Вы хотите сказать, тех, что уже погибли? За это их и убили? Что вы об этом знаете? Исповедуйтесь!
В ответ на такое приказание в крошечной исповедальне раздался звонкий смех. Он, как мячик сквоша, запрыгал от стенки к стенке, и аббату вдруг стало тесно и душно.
– Отец мой… отец мой… Всему свое время. Вы уже однажды получили право на мою исповедь.
– В которой оказалось много белых пятен, – сказал аббат.
– Настанет время – и пятна заполнятся…
Аббат избегал поворачивать голову влево, где за решеткой был виден профиль собеседницы, а старался смотреть прямо перед собой.
– Что же касается тайны исповеди, – сказал вкрадчивый голос, от которого у аббата волосы на затылке встали дыбом, – то только три профессиональные тайны с точки зрения канонического права являются безусловными. Это врачебная тайна, адвокатская тайна и тайна исповеди. Она не терпит никаких исключений, а нарушившему ее грозит отлучение от церкви. Перечитайте кодекс канонического права, отец мой.
«Да, – подумал аббат. – Исповедник, нарушивший священную тайну, подлежит отлучению latae sententiae[415], утверждаемому апостольским судом». Канон 1388. Для французского же закона единственным исключением была исповедь о преступлении, совершенном в отношении ребенка младше пятнадцати лет. Кроме таких случаев священник мог исповедовать убийцу, но должен был хранить тайну исповеди. Но насколько мучительным и унизительным это оказывается для исповедника, который разрывается между соблюдением тайны и собственной моралью, не интересует никого – ни Бога, ни людей.
«Душа человеческая – бездонный колодец, – думал аббат, – куда священник должен погружаться один, сам себя обрекая на встречу с бесчисленными грехами человечества, которое, вместо пути мудрости, давно уже избрало себе дорогу безумия, мрака и резни».
– Я мог бы рассказать тому полицейскому все, что знаю, но что не входит в тайну исповеди, – заметил он.
Мысли его вернулись к той ночи, когда полицейский позвонил в дверь аббатства и когда они вместе потом прочесывали лес.
– Но вы этого не сделали…
– Нет.
– Почему?
Отец Адриэль искал подходящий ответ, сознавая, что из исповедника превратился в исповедуемого.
– Потому что вы попросили у меня защиты.
– Нет, отец мой… Потому что вы боялись последствий.
– Я ничего не боюсь.
Но из его голоса вдруг исчезла уверенность. Он уже был не пастырем, как ему и полагалось быть, а, скорее, овцой, которая отбилась от стада и чувствует близость хищника, совсем как овечка месье Сегена.
– Ну, конечно, вы боитесь. Я отсюда чувствую ваш страх…
За решеткой фыркнули. Под священническим платьем аббат почувствовал, как все тело покрылось мурашками.
Его мысли пытались выскользнуть из этой деревянной клетки, но только метались, не находя выхода, как птица, случайно залетевшая в дом.
– Если бы не было той тайны, вы пребывали бы в ранге надоедливого свидетеля, отец мой, – прошелестел голос почти у его самого уха.
[415] Latae sententiae (лат.) – буквально: «заранее принятое решение», иными словами, когда священнослужитель отлучается от церкви самим фактом проступка, без его разбирательства. (Прим. перев.)