Он начал считать, отгибая пальцы:
— На первом курсе у вас будет пять часов французского, четыре часа философии, пять — истории, четыре — живого языка «один», три — древних языков, два — живого языка «два», два — физического воспитания и…
— Я уже выбрала предметы, — прервала перечисление Марго. — Латынь и греческий. Театр. Живой язык «один» — английский. Живой язык «два» — немецкий.
Ручка директора лицея шустро летала по бумаге.
— Прекрасно. Такой выбор означает полную занятость на весь первый год, вы это понимаете?
— Да.
Директор одарил Серваса восхищенной улыбкой.
— Эта юная особа точно знает, чего хочет.
8
Музыка
Мартен вернулся к допросу подозреваемого в 2 часа 30 минут. На лице Бохановски читались усталость и испуг. Сыщик сразу почувствовал, что атмосфера изменилась. Давление и страх сделали свое дело. Близился час признаний. Спонтанных, пустых, правдивых, невероятных, вынужденных признаний… Я признаюсь, потому что это освобождает меня от груза вины, я признаюсь, потому что мне все осточертело, потому что я слишком устал и чувствую себя бессильным, потому что до ужаса хочу пи́сать, признаюсь, потому что у мерзкого типа, что сидит напротив, воняет изо рта, я признаюсь, потому что схожу с ума из-за его воплей и он меня пугает, я признаюсь, потому что все этого жаждут, и потому, что у меня сейчас случится сердечный приступ, инфаркт миокарда, гипогликемическая кома, почечная недостаточность, эпилептический припадок… Сервас прикурил сигарету и протянул ее Юго, наплевав на запрещающую табличку на стене. Тот взял сигарету. Сделал первую затяжку. Его лицо выражало благодарность спасенного утопающего, которому дали флягу с пресной водой. Сервас заметил, что юноша не глотает дым, но сигарета совершенно определенно успокоила его. Он смотрел на полицейского и молчал. Дождь колошматил по мусорным бакам.
Они были одни. Так поступают всякий раз, когда у кого-то из членов следственной бригады устанавливается особый контакт с подозреваемым. Не имело значения, удалось это сделать руководителю группы или его подчиненному: главное было начать диалог.
— Хочешь еще кофе?
— Спасибо, нет.
— Воды? Сигарету?
Юноша покачал головой.
— Я бросил курить, — сказал он.
— Когда?
— Восемь месяцев назад.
— Мы можем продолжить?
В глазах Юго заплескалась паника.
— Я думал, мы уже все прояснили…
— Вовсе нет… Остались некоторые неясные моменты, — бросил Сервас, открывая блокнот. — Хочешь отложить разговор?
Юго снова покачал головой.
— Нет-нет, я в порядке.
— Вот и хорошо. Еще час или два — и сможешь поспать.
— Где? — Глаза Юго округлились от ужаса. — В тюрьме?
— Пока что — в камере предварительного заключения. Но тебя переведут в Тулузу, теперь это дело в их юрисдикции.
Лицо Юго мертвенно побледнело.
— Я бы хотел позвонить матери…
— Это против правил, но ты сможешь это сделать, когда мы закончим, идет?