— Не знаю. Может, по манере держаться, двигаться…
— Или же просто потому, что ты не в состоянии представить себе, что женщина способна на такое?
— Не исключено. — Сервас слегка улыбнулся. — Но зачем Перро понадобилось подниматься наверх?
— Видимо, он от кого-то убегал.
— Так или иначе, но у нас опять повешение.
— На этот раз без отрубленного пальца.
— Может, просто времени не хватило?
— Белокурый певец с бородой и большими, лихорадочно блестящими глазами, который в тысяча девятьсот девяносто третьем называл себя Куртом… Тебе это имя о чем-нибудь говорит?
— Курт Кобейн, — не задумываясь, ответила Циглер. — Портрет в комнате кого-то из погибших ребят?
— Алисы.
— Официально считается, что Курт Кобейн покончил с собой, — сказала Ирен и, заметно прихрамывая, направилась к машине Серваса.
— Когда? — спросил он, сразу остановившись.
— В тысяча девятьсот девяносто четвертом, кажется. Он застрелился.
— Ты точно это знаешь или предполагаешь?
— Точно знаю, во всяком случае дату. В то время я была фанаткой и прислушивалась ко всем разговорам. Ходили сплетни об убийстве.
— Тысяча девятьсот девяносто четвертый… Значит, дело не в подражании, — заключил он, снова двинувшись вперед. — Ты уже встречалась с доктором?
— Нет, потом.
Только Мартен собрался набрать номер, как телефон зазвонил.
— Сервас слушает.
— Это Венсан. Что у тебя с телефоном? Я все утро не могу дозвониться.
— Что случилось? — спросил он вместо ответа.
— Мы установили, что выгравировано на перстне.
— Ну и?..
— Две буквы: C и S.
— «CS»?
— Да.
— Как по-твоему, что это означает?
— Пока никаких мыслей на этот счет.
Сервас подумал и сразу озвучил новый вопрос:
— Ты не забыл о моей просьбе?