Венеция. История города: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Путеводители зачастую настойчиво убеждают путешественников в том, что в Венеции можно куда угодно добраться на лодке. Лирический герой стихотворения Роберта Браунинга «Токката Галуппи» считает, что «море там вместо улиц», но ему-то как раз такое заслуживающее порицания преувеличение простительно, ведь он «никогда не покидал Англии». На самом деле здесь не только существуют улицы в привычном смысле этого слова, но их еще можно разделить на несколько типов: узкие — calle; rio terа, которые получаются, когда засыпают землей небольшие каналы (rio); или крытые — sottoportego, более широкие — salizada (так в Средние века изначально называли первые мощеные улицы), протянувшиеся вдоль каналов fondamenta и, наконец, riva — пристани. Кроме того, есть еще, например, и построенная в XIX веке длинная Страда Нова, начинающаяся у вокзала и тянущаяся до самого моста Риальто, или широкая виа Гарибальди в восточной Венеции (в прошлом тоже канал) с ее бесчисленными барами, ресторанами, магазинами и прилавками прямо на улице, где по утрам торгуют фруктами.

Расположенные поблизости от виа Гарибальди Общественные сады еще больше удивили бы браунинговского рассказчика. Вместе с другими островками зелени в правой части города сады образуют настоящий лес, который вы непременно заметите, подплывая на лодке со стороны Лидо. Некогда здесь располагался зверинец, куда и сам Браунинг, знавший Венецию несколько лучше персонажа своей «Токатты», регулярно наведывался, чтобы исполнить ритуал, выдававший в нем истинного англичанина. Его подруга Кэтрин де Кей Бронсон вспоминала пожилого поэта и его сестру Сарьянну.

Удивительных изящных кенгуру давно нет и в помине, остались только овеянные тишиной деревья и зеленая трава, и даже сейчас случается, что здесь царит тот же покой и умиротворение, что и во времена Жорж Санд, которая бродила здесь когда-то, встречая на своем пути лишь «нескольких старых ворчунов, глупых курильщиков да желчных меланхоликов». Элегантные венецианские леди, отмечала писательница, слишком боялись жары — или холода — а «культурные мужчины предпочитают места, где они могли бы встретить представительниц прекрасного пола: театр, conversazioni[1], кафе и затененную Пьяццетту в семь часов вечера».

В Венеции есть не только улицы и сады (очень немного), но и площади: маленькие — corti, небольшие — campielli, и campi — побольше. Иногда на кампо людно, довольно часто там можно найти одно-два кафе, антикварный магазин (кампо Бандьера-э-Моро), аптеку (кампо Сан-Стин); многие из них окутаны тишиной и безлюдны, как и большая часть Венеции, раскинувшаяся в стороне от основных достопримечательностей. Соседи встречаются здесь вдвоем или втроем посидеть, поговорить, да изредка мимо проедет ребенок на велосипеде. Только пьяцца Сан-Марко настолько велика, что достойна гордого звания «пьяцца» (площадь), но даже здесь — где еще, кроме Венеции, встретишь такое в наши дни? — звучат лишь людские голоса. (Есть еще Пьяццетта — пространство между Сан-Марко и берегом. Она находится слева от пьяццы Сан-Марко и называется пьяццетта Джованни XXIII — в честь папы-реформатора, который до избрания был венецианским патриархом, — но из-за украшающих ее львов из красного мрамора ее чаще называют пьяццетта деи Леончини.) И конечно, важной составляющей города является множество мостов, соединяющих многочисленные островки, из которых и состоит Венеция. Именно с них открываются великолепные виды на узкие каналы и выстроившиеся вдоль берегов дома, лодки, до краев груженные фруктами, напитками, бакалейными товарами и строительными материалами. Приезжие непременно заблудятся, если им не хватает умения или воображения, чтобы ориентироваться по карте (спасти их может лишь врожденный инстинкт направления, присущий кошкам и перелетным птицам), и обнаружат, что нет никакой возможности отыскать заманчивые ресторанчики, мимо которых они проходили буквально несколькими минутами раньше, но зато улицы и переулки, пройденные уже час назад, вдруг снова возникают за ближайшим поворотом. А заботливо развешенные по городу указатели на Сан-Марко, Риальто, вокзал и пьяццале Рома только помогут путнику убедиться, что он идет в совершенно неверном направлении. Чтобы взбодриться — особенно если хотите как можно скорее увидеть церковь Джезуати (Санта-Мария дель Розарио), пройдите вдоль по рио Тера Фоскарини ди Сантаньезе, мимо галерей Академии, и вскоре, к вашему полнейшему изумлению, она выведет вас прямиком к набережной Дзаттере.

Некоторым лучше других удается следовать инструкциям вроде «сверните налево после Понте деи Пердути, пройдите вдоль калле, затем направо — на второй мост через рио, сверните еще раз направо и идите в сторону Сайт-Антонио». Но во избежание непредвиденных обстоятельств некоторые предусмотрительные викторианские путеводители советуют отправляющемуся на пешую прогулку вооружиться компасом. Впрочем, сами венецианцы охотно подскажут вам дорогу, ведь они знают то, о чем не подозревает ослепленный красотой извилистых улочек и успевший натереть мозоли турист, — что сам город совсем невелик. И памятуя о его скромных размерах, очень даже стоит позволить себе заблудиться, чтобы набрести в результате на церковь, которую вы вовсе и не искали. Полезно будет также воспользоваться наставлением Огастеса Хэйра, автора многочисленных путеводителей конца XIX — начала XX века. В главе «Что делать?» он советует: «Сложно придумать  более увлекательное занятие в свободное время, чем сидеть в тени на кремовом мраморном парапете набережной и рассматривать какой-нибудь из знаменитых каналов». Но даже и не самые именитые каналы вполне подойдут для этой цели. В 1850-х французский писатель Теофиль Готье находил необычайно поэтичными узкие и непрезентабельные каналы, где вдоль берегов выстроились полуразрушенные дома, а медленно текущая вода несет картофельные очистки и солому из старых матрасов.

Путешествие на лодке — если, конечно, ее не сопровождают слишком большие косяки этих самых очистков — тоже стоит того, чтобы его рекомендовать. Когда-то гондола была отличительной чертой венецианской жизни. В XVII столетии Джон Ивлин назвал ее в своих дневниках «водной каретой», почти такой же естественной и привычной, как лодки, бороздившие в те времена воды Темзы. Такие «кареты» украшают во множестве самые разные изображения Венеции, от полотен Карпаччо XV века, до регат и видов на каналы кисти Каналетто. (Крытые каюты, или felze, просуществовали до XIX века, и только тогда, похоже, навсегда вышли из моды.) Мир, окружавший Венецию, становился все более технически развитым, и гондола постепенно превратилась в нечто экзотическое. Тернер изображал то, что Джон Рескин описывал как «лазурные, бездонные глубины хрустальной тайны, по которой скользит, двоясь, гордо изогнутая гондола… ее алые драпировки сверкают на фоне пламенеющей глади, а изогнутое весло разбивает сияющую воду, поднимая в воздух облако золотой пыли». Лорд Байрон намекает в «Беппо» (1818) на то, что гондолы используются и для других целей: хоть вид у них и похоронный, и «мнится, лодка с гробом проплывает», но стоит вам оказаться под ее пологом, и «кто в нем, что в нем — кто ведает, кто знает?»

Переправляясь на гондоле через канал и оставляя ее около палаццо напротив, богачи, аристократы и иностранцы навещали друг друга. Они ступали на берег, в мехах и жемчугах, чтобы украсить своим присутствием театральное представление, а «бесшумный рой», по выражению Байрона, терпеливо ожидал их появления. Рескин, в свою очередь, приводил гондольеров в ярость, поскольку мог заставить свою лодку простоять несколько часов у причала или вновь и вновь проплывать мимо одного и того же полуразрушенного дворца, чтобы в мельчайших деталях рассмотреть дверные проемы, лепнину или какой-нибудь орнаментальный щит.

Теперь гондола сменила и статус, и функции: обычно ее нанимают только туристы, а для большинства прочих она стала непозволительно дорога. Но, к счастью, не менее занимательно путешествовать по городу на том виде транспорта, которым пользуется большинство, — на вапоретто, быстром моторном речном трамвайчике, чей двигатель изначально приводил в движение пар — vapore. Единственным серьезным его недостатком является то, что шум мотора, вспенивающий водную гладь винт и тянущийся за ним белый пенистый гребень волн разрушают и поэтический образ, и вполне реальное основание города. Но любой, кроме разве что местных жителей, скорее всего, найдет некоторое очарование в ожидании на остановке, которая представляет собой будочку, покачивающуюся на волнах, и в самой поездке — по крайней мере, при хорошей или сносной погоде — в обдуваемом ветром трамвайчике, мимо видов, во многом схожих с теми, что создавали Тернер и Рескин. И так же, как и при пешей прогулке, совсем нетрудно забыть о толпе и притвориться в глубине души, что вы смешались с местными жителями. Для этого стоит только удалиться ненадолго от приевшихся и банальных достопримечательностей.

Хороший способ почувствовать формы и очертания города — воспользоваться одним из водных маршрутов вокруг города (giracitta, или джирачитта), который широкой петлей охватывает район города от Сан-Марко, вдоль канала Джудекка, мимо доков и огромных паромов, плывущих в Грецию, к пьяццале Рома и вокзалу и ненадолго заглядывает на Большой канал. Дальше катер плывет по каналу Каннареджо — по сторонам тянутся фасады богатых и благородных домов (практично перемежающиеся продовольственными магазинами), но вскоре архитектура становится более сдержанной, а затем канал впадает в северную лагуну. Здесь лодке приходится преодолевать волнение, продвигаясь вдоль длинного променада Фондамента Нуове, — где даже летом довольно прохладно, — то и дело останавливаясь у причалов, расположенных так, чтобы с них легко можно было попасть в северную часть города — в частности, в церкви Мадонна делль Орто, Санти-Джованни-э-Паоло и Джезуити. Колокольни этих и других церквей задают силуэт Венеции; в другой стороне в ясную погоду можно различить очертания материка — далекого и так непохожего на этот островной город. И вот наконец судно огибает крайнюю восточную точку Венеции и возвращает нас к началу путешествия.

Отчасти поездка по джирачитта очаровывает именно этой удивительной возможностью описать полный круг вдоль границ города. Вы испытываете то же ощущение завершенности, как если бы окинули одним взглядом всю Венецию, разделенную пополам серебряной змеей Большого канала, рассматривая фотографию с воздуха или старинную карту. Иного рода переживания охватывают путешественника, следующего вдоль самого Большого канала вслед за бесчисленными поколениями восхищенных послов, исполненных гордости горожан, изголодавшихся по насыщенным цветам северян и удивленных скептиков. Количество дворцов и других расположенных у воды достопримечательностей невелико, но с каждой новой поездкой оно как будто бы увеличивается. Другими словами, по сторонам канала много зданий с роскошным изобилием скульптурных и декоративных деталей, много интересных и трудночитаемых табличек, а голову повернуть сразу в обе стороны невозможно. Освещение непрестанно меняется, каждое мгновение вода рисует новые узоры бликов на камнях самой разной текстуры. А в Средние века, когда стекла в окнах состояли из множества мелких фрагментов, игра света была, наверное, еще более причудливой.

Вапоретто то набирает скорость, то замедляет ход, останавливается и, чуть отплыв назад, снова трогается в путь. Головы туристов самых разных национальностей заслоняют обзор, мешают рассмотреть палаццо, а оживленное движение по воде отвлекает вас от них: водные такси и катера скорой помощи, лодки полиции и карабинеров, пожарные шлюпки с чихающими навесными моторами, которые волна вапоретто, кажется, вот-вот пустит ко дну.

В Венеции даже повседневные вещи становятся открытием для приезжего. Первое время людей поражает, что сирены на лодках скорой помощи или пожарных звучат точно так же, как и на земле (нужно только вычесть из привычного шума грохот забитой машинами улицы). Баржа, которая, пыхтя, тащит через лагуну бетономешалку с работающим кузовом, кажется нереальной. Каждое промелькнувшее движение в окнах проплывающих мимо дворцов Большого канала исполнено поэзии — и вдруг женщина средних лет на балконе, прикрывшая лицо от солнца и, возможно, от скуки, неожиданно напомнит роденовского мыслителя. Заметишь вдруг, как в комнате на верхнем этаже палаццо Барцицца кто-то поливает цветы, и в этих благородных декорациях будничные движения предстают исполненными достоинства и грации. А ночью одни дворцы погружаются во тьму, а другие ярко сверкают огнями, демонстрируя роскошные интерьеры.

Глава первая

История Венеции (I): становление города-государства

Ученые считают, что хотя Венеция изрядно страдает от загрязнения окружающей среды и эрозии, затопление ей пока не грозит. Однако во время карнавала и летом город заполоняют тысячи людей, что тоже наносит ему серьезный вред; нередко здесь бывает до 80 000 посетителей в день, а иногда и до 150 000. К базилике Сан-Марко выстраиваются очереди, и хотя стражи порядка сурово преграждают вход всем, чей костюм они находят недостаточно благопристойным, толпа ничуть не убывает. На Понте делла Палья (Соломенном мосту) движение иногда полностью останавливается, когда мириады туристов сбиваются в кучу, чтобы сфотографировать Мост Вздохов, а гиды отчаянно размахивают разноцветными зонтами, стремясь не растерять свои группы. И все-таки на каменных ступенях моста находится место и для продавцов механических игрушек: танцующих Микки-Маусов, ползущих по-пластунски солдат с пулеметами, и все это под какофонию музыкального сопровождения.

Та же музыка — по большей части последние новинки, чаще всего англоязычные — вырывается из небольших кафе. На Пьяцце поблескивают колечки от алюминиевых банок с газировкой, а туристы кормят голубей — во всех остальных частях города это запрещено законом. Люди громко окликают приятелей, смеются, танцуют, покупают соломенные шляпы гондольеров, коралловые бусы, флажки, футболки со всего света, открытки. На соседних улицах толпы народа бродят из магазинчика в магазинчик в поисках более дорогих вещей — они скупают драгоценности, кожаные изделия, шелк, кружево, стекло, сласти, мороженое. Обычные человеческие пристрастия. (Отсутствие автомобилей не дает надолго впасть в апокалипсические раздумья о судьбах центра города.) Вот уже многие сотни лет в центре Венеции царит именно такое, суетливое и крайне материалистическое, настроение. Но как такие толпы, скажем мягко, удивили бы первых венецианцев! Они пришли на эти отдаленные и пустынные острова, чтобы скрыться не от городского шума, смога и нелюбимой работы, а от завоевателей вроде Аттилы.

Аттила вторгся в Италию в 452 году н. э. От его пристального внимания, в частности, сильно пострадала Ак-вилея, главный город римских провинций Венеция и Истрия. В книге «Упадок и разрушение Римской Империи» Эдвард Гиббон описывает, как Аттила несколько месяцев тщетно пытался взять город штурмом с помощью «чудовищной череды таранов, передвижных осадных башен и боевых машин, осыпавших защитников камнями, стрелами и огнем» и наконец захватил его. Завоеватель направился дальше, оставив за собой пустыню, где «последующие поколения уже едва ли смогли бы отыскать и руины бывшей Аквилеи». Подвергнув город такому суровому наказанию, Аттила снова пустился в поход, и там, где проходили его воины, другие города — Алтинум, Конкордия, Падуя — тоже превращались «в груды камня и пепла». Гунны хлынули дальше, неся с собой смерть и разрушения по всей северной Италии.

Неудивительно, что часть населения предпочла поискать «безопасного, хоть и неизведанного убежища на близлежащих островах» в лагуне, которую теперь называют Венецианской. Беженцы уже приходили сюда, спасаясь от вестготов в 403—406-м, но большинство из них вернулось домой, когда основная опасность исчезла. (В случае с гуннами возвращаться было практически некуда.) Здесь же их ждали более сотни островков, продолжает Гиббон, «отделенных от континента неглубоким проливом и защищенных от волн несколькими длинными полосками земли так, что суда все-таки могли подходить к берегу, но только по потаенным, узким протокам». Вестготы, гунны, вандалы и им подобные не нашли бы на островах никакой добычи и едва ли могли заинтересоваться ими. Кроме того, большинство беженцев не чувствовали себя чужими на этой земле, ведь венеты — местное племя, которое говорило на языке, родственном латыни, и с легкостью ассимилировалось с приходом римлян — издавна жили у рек, проливов и болот. До прихода изгнанников население лагуны составляла, возможно, только горстка рыбаков, но и среди пришельцев, вероятно, нашлось немало опытных ловцов рыбы. Несомненно, встречались здесь люди, сведущие в добыче соли — второго основного промысла этого края со времен первых поселенцев. Несомненную важность представляло и то обстоятельство, что с медленным, но непрерывным притоком иммигрантов с континента, продолжавшимся всю вторую половину V века, на острова попадали драгоценные резные, покрытые письменами фрагменты убранства храмов и других общественных построек. Все это вместе помогло венецианцам ощутить собственную индивидуальность и привело к тому, что позже они стали воспринимать себя как новых римлян. А также помогло выработать вкус к разнообразным тонким работам из мрамора, которые после XI века прославят их город как символ великолепия.

Но до этого великолепия оставалось еще шесть веков. А пока на островах возводили деревянные здания, и, должно быть, стоило немалого труда защитить их от воды и эрозии. Постепенно стало ясно, что наилучшее решение проблемы — строить на платформах, устанавливая их на деревянные сваи, плотно составленные вместе и утопленные глубоко в глину. Необходимо было поддерживать в должном состоянии каналы, появлялись первые мосты. Несомненно, страх перед нашествием врага все еще витал в воздухе. И хотя эти места изобиловали и рыбой, и солью, какие-то съестные припасы приходилось привозить с материка. Выкапывались колодцы (позже декоративные устья колодцев стали привычной чертой многих кампо), но с особенно высокими приливами в них время от времени попадала соленая вода. Дефицит пресной воды оставался серьезной проблемой еще несколько столетий: в 1494-м канонник Пьетро Кассола Миланский был весьма удивлен, увидев посреди широкого водного пространства пересохшие колодцы, емкости для сбора дождевой воды и лодки, везущие воду из реки Брента на продажу, за большие деньги. (К тому времени, конечно, в воде нуждалось население, значительно превосходящее числом горстку первых поселенцев.) Так что не только из военных и политических соображений, но и ради воды, еды и строевого леса Венеция с XV века начала создавать государство на земле материка — terra ferma.

За ту сотню лет, что воинственные племена продолжали бесчинствовать на материке, жители островов вполне сносно устроили свою жизнь. К 466-му они были уже достаточно организованны, чтобы договориться о выборах от каждой из двенадцати групп островов трибунов, призванных представлять их интересы. Когда Западная Римская империя пала, жители островов умудрились сохранить равновесие, которое тем или иным образом их потомки будут удерживать на протяжении тысячелетней истории Венецианской республики: они поддерживали хорошие отношения с «варварскими» королями Италии, оставаясь при этом подданными Восточной, или Византийской империи. Сохранять независимость от обеих сторон им удавалось, кроме того, благодаря географии их лагуны. К 323 году положение жителей островов лагуны уже рассматривалось как некий особый случай, стало понятно, что так просто их не сломить, или, по крайней мере, любому, кто рассчитывает на их сотрудничество, стоит постараться подольститься к ним — в разумных пределах, разумеется. До наших дней дошло письмо, в котором Кассиодор, префект Теодориха Остгота (короля Италии, 493–326), вежливо объясняет префектам лагуны, что масло и зерно следует переправить из Истрии в столицу Теодориха, Равенну. В этом тексте он рисует венецианскую идиллию слогом высокой латыни, которую вряд ли понимали обремененные повседневными заботами рыболовы и солевары, к которым он обращается. Нас с этим письмом любезно знакомит Джон Джулиус Норвич:

Сперва торговля и управление для обитателей островов сосредоточивалась на Маламокко, вытянутом острове, отделяющем лагуну от Адриатики (теперь он называется Лидо), и на Торчелло. Маламокко, будучи слишком близко к открытому морю, был разрушен землетрясением и приливом в начале XII столетия (дошедшее до наших времен поселение с тем же названием было впоследствии отстроено на внутренней, удаленной от моря стороне острова), а малярия и заиливание реки Силе в конце Средних веков послужили причиной упадка Торчелло, и из процветающего торгового центра он превратился в практически пустынный, тихий и зеленый уголок, каким мы его сейчас знаем. Но уже в VIII веке эти поселения начали уступать свое влияние группе островов под названием rives altus («высокий берег»), или rive alto, превратившимся позже в Риальто — сердце торговой Венеции.

Первый дож (венецианская форма латинского dux и итальянского duce — герцог, правитель), Орсеоло, жил во дворце на Маламокко. Его выбрали в 121 году в период временного разрыва отношений с Константинополем. Когда император Лев III запретил использовать в церквях иконы и другие изображения, Италия в числе других провинций воспротивилась выполнению этого указа. Когда императорский наместник в Византии, или экзарх, чья резиденция располагалась в Равенне, был убит, папа окончательно получил статус предводителя христиан Запада, а в Венеции к власти пришел Орсо. Но от политики иконоборчества, по крайней мере на Западе, вскоре отказались, и добрые отношения удалось восстановить. Орсо снова заверил императора в своей преданности и получил греческий титул hypatos (консул), который впоследствии стал родовым именем его семьи — Ипато. (Позже в Венеции сложилась легенда, что первого дожа избрали в 697-м, и он никоим образом не зависел от Византии.)

Внутренние дела протекали не так гладко; некоторые из первых дожей были свергнуты или умерли насильственной смертью. Провизантийски настроенного Джованни Гальбайо (дож с 773 года) и его семью устранили после того, как они убили, сбросив с башни собственного дворца, религиозного духовного лидера, патриарха Градо, отказавшегося исполнить их волю. Дож Атенарио Обелерио, избранный в 804 году, с не меньшим рвением поддерживал набиравшего в Европе силу императора франков Карла Великого и тоже отличался своеволием. В 810 году Обелерио и его братья в надежде подавить своих врагов обратились к Пипину, сыну Карла Великого, с предложением оккупировать Венецию. Венецианцы, не прилагая усилий к тому, чтобы изгнать эту династию, заблокировали проход по каналу между островами Лидо и Пеллестрина остро заточенными шестами. И из-за своих баррикад, с безопасного расстояния, они метафорически, а может, и в буквальном смысле, показывали язык франкам, которые потратили шесть месяцев, обстреливая защитников камнями и стрелами, и вынуждены были отступить. Тем не менее Венеция согласилась выплатить Пипину дань.

Последующие переговоры между двумя империями, закончившиеся Ратисбонским договором 814 года, утвердили принадлежность Венеции Византии, но не отменили выплату дани Западной Римской империи, которая в ответ отказывалась от притязаний на Венецию. Так удалось достигнуть мирного соглашения. Но сражение на островах, расположенных ближе к морю, заставило венецианцев во время правления нового дожа Анджелло Партичипацио (811–827) перенести столицу с Маламокко на более безопасные острова Риальто — именно там город и расположен в настоящее время. Значение событий 810 года, как замечает Норвич, заключается еще и в том, что венецианцы продемонстрировали волю и умение сражаться за свою независимость. Несмотря на былое соперничество и зависть, «в момент настоящей опасности они сумели почувствовать себя не жителями Маламокко, Кьоджи, Джезоло или Пеллестрины, но венецианцами». И именно в этой атмосфере возросшего национального самосознания в 828 году в Венецию привезли тело святого Марка, а примерно в 830-м оно было помещено в первую базилику Сан-Марко. Городу, сумевшему добыть не просто мощи, но святое тело одного из евангелистов, несомненно, был гарантирован особый статус.

К X столетию Венеция уже вела активную торговлю с Александрией, Палестиной, Сирией, Византией и Черным морем. Благосостояние города возрастало, и разгоравшиеся время от времени усобицы ему почти не мешали. Наибольшей стабильностью отличался тот период, когда у власти находился дож Пьетро Орсеоло II (991–108), умелый правитель, который, помимо всего прочего, примирил враждующие группировки, сумел достичь соглашений с обеими империями и с арабами Северной Африки, освободил византийский Бари от других арабов («сарацинов») и стал герцогом Далмации — по крайней мере крупнейших ее районов и побережья — в результате победоносного похода в восточную Адриатику.

В 992 году Византия даровала Венеции часть привилегий, обеспечивших ей последующее господство в Эгейском и восточной части Средиземного морей — была значительно уменьшена пошлина с кораблей, прибывающих в Константинополь. Девяносто лет спустя новая «золотая булла» (chrysobull) предоставила в пользование венецианцам некоторое количество лавок, домов и мастерских в Пере (торговый район в Константинополе), освободила венецианцев от всех налогов и пошлин на территории Византии, за исключением Крита и Корфу, и установила наказание для любого, кто опрометчиво попытается нарушить их права. Подобные же привилегии были даны соперникам Венеции Генуе и Пизе, впрочем, позднее они были несколько ограничены. А в тех случаях, когда ссылка на «золотую буллу» не позволяла достичь желаемого эффекта, Венеция могла при необходимости навязать свою волю силой: после того как в 1119 году император Иоанн II отказался продлить налоговые льготы, Венеция намекнула на необходимость их вернуть: осадила Корфу и прошлась набегами по другим островам, включая Кефалонию, откуда ее корабли уплыли, унося с собой мощи святого Доната. (Его поместили в базилику на Мурано, которая в связи с этим получила новое название — Санти-Мария-э-Донато.) В 1126 году Иоанн II принял намек к сведению и вернул венецианцам их права. А еще одна «золотая булла» подтвердила их в 1147-м. К этому времени льготы распространялись и на богатые рынки Крита и Корфу.

Ввиду всего этого отношения между стареющей Византией и юной, полной жизни Венецией оказались непростыми. Усложняла ситуацию необходимость поддерживать тесные контакты с Западной Римской империей и, когда это было необходимо или выгодно, с арабами, норманнами и другими латинянами, в те времена наперебой стремившихмися захватить в Средиземном море влияние, торговлю или земли. С 1147-го по 1149-й, воодушевленные последней «золотой буллой», венецианцы присоединились к Византии, которая осадила Сицилию норманнов, захвативших Корфу. Победу союзники в конце концов одержали, но за время долгой осады между ними начались ссоры и даже вооруженные столкновения. Хуже всего был случай, когда группа венецианцев — возможно, не без влияния алкоголя, но уж точно преисполнившись презрения к грекам, — захватила флагманский корабль императора Мануила Комнина. К неописуемой ярости наблюдавших греков, они вывесили расшитый золотом императорский полог, расстелили пурпурные императорские ковры и объявили императором некоего человека, которого хронист Никита Хониат назвал «проклятым чернокожим эфиопом» (намек на смуглую кожу Мануила). По словам Никиты, первой мыслью императора было примерно наказать этих «варваров», но он отбросил гордость во имя сохранения альянса. И все-таки «затаил гнев в своем сердце, как тлеющие угли под слоем пепла». Венеция же пошла еще дальше и в 1134 году вызвала недовольство Византии, подписав соглашение с королем Сицилии и императором Западной Римской империи Фридрихом Барбароссой. Сицилийское соглашение обновили в 1173-м, но еще в 1167-м Венеция основала Ломбардскую лигу, объединив города северной Италии против Фридриха. Наконец, в 1171-м из «тлеющих углей» разгорелся пожар, когда Мануил неожиданно приказал арестовать всех венецианцев на территории своей империи — после того как венецианцы в Константинополе буквально вдребезги разнесли квартал, недавно переданный их соперникам генуэзцам. Дож Витале Микиеле II предпринял поход против империи и добрался до самого Хиоса, но болезни, распространившиеся среди моряков, и выжидательная тактика византийцев вынудили его отступить. По возвращении дожа заколол разъяренный горожанин в калле дел-ле Рассе, когда правитель шел из своего дворца к монастырю Сан-Дзаккариа.

Представители знати хоть и не стремились ускорить смерть Микиеле, но все же находили, что он слишком мало с ними советуется, и воспользовались его неожиданной смертью, чтобы внести изменения в конституцию — так начался долгий процесс постепенного ограничения полномочий дожей. Себастьяно Циани, первый дож, избранный уже по новым правилам, сделал немало для восстановления богатств Венеции благодаря своему умению заключать выгодные соглашения — в основном с Сицилией… ну и с Фридрихом Барбароссой тоже. Это помогло убедить Мануила Комнина в том, что неразумно продолжать обижать людей, у которых есть такие опасные друзья, и большинство венецианцев, взятых под стражу в 1171 году, наконец получили свободу в 1179-м. А еще более решительно независимый статус Венеции был подтвержден в 1177-м, когда именно здесь состоялась церемония, во время которой папа Александр III и Фридрих Барбаросса примирились после продолжительных распрей.

Признав духовную и мирскую власть папы в Лидо в присутствии трех кардиналов и будучи возвращенным в лоно Святой Церкви после семнадцати лет отлучения, Фридрих в сопровождении дожа с невероятной пышностью и блеском проследовал в базилику Сан-Марко. Здесь Александр, восседая на троне, ожидал возвращения блудного сына (позже, с намеком на эту самую притчу, папа послал монарху тучного тельца). Архиепископы и каноники подвели императора пред светлы очи, он отбросил свою красную мантию, пал ниц и поцеловал ноги и колени понтифика в знак почтения и полного подчинения.

[1] Вечер, устраиваемый научным или литературным обществом (ит.).