Антология исторического детектива-43. Компиляция. Книги 1-16: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

– О… Клеман вовсе мне не в тягость, брат мой. Его почти не видно, а иногда он меня развлекает.

Уверенная, что Эд хотел доставить ей удовольствие, ничего ему не стоившее, Аньес добавила:

– Признаюсь, мне будет его не хватать. Он сопровождает меня, когда я объезжаю свои земли и сельские общины.

– Разумеется, он слишком хилый и тщедушный, чтобы сделать из него солдата. Возможно, монаха через несколько лет…

Аньес не следовало открыто противоречить Эду. Он был одним из тех недалеких людей, которые упирались при малейшем возражении и тут же начинали спорить, пытаясь заставить других признать свою неправоту. Это был весьма распространенный способ показать свою власть. Тем же ровным тоном с едва заметной ноткой ложной неуверенности Аньес сказала:

– Если он обладает достаточными способностями, я сделаю из него своего аптекаря или знахаря. Мне понадобится такой человек. Он уже знает секреты настоев и лекарственных трав. Впрочем, он еще слишком юн… Мы поговорим об этом, когда придет время, брат мой, поскольку я знаю, что вы хорошо разбираетесь в людях.

Утверждают, что дети обладают безошибочным чутьем. Но Матильда служила вызывающим беспокойство примером прямо противоположного. После первой перемены фруктов и пирогов она уселась возле ног дядюшки, что-то лепетала и была в восторге, когда он нежно целовал ее волосы или просовывал пальцы под воротник шенса,[14] чтобы пощекотать ей шею. Ее очаровывали рассказы дядюшки об охоте или путешествиях. Она буквально пожирала его глазами, растянув свой маленький ротик в пленительной улыбке. Аньес подумала, что вскоре ей придется рассказать дочери о непристойном поведении ее дядюшки. Но как это сделать? Матильда обожала Эда. Он казался ей могущественным, блистательным, – одним словом, чудесным человеком. В мануарий Суарси, с его толстыми печальными и холодными стенами, он приносил образ счастливого и веселого мира, который настолько одурманил девочку, что она потеряла способность трезво мыслить. Но Аньес не могла бранить ее за это. Что она знала о мире, эта маленькая девочка, которая менее чем через год станет женщиной? Она знали лишь тяготы сельской жизни, грязные стойла и свинарники, тревогу за урожай, грубую одежду, страх перед голодом и болезнями.

И вдруг невыносимая мысль обожгла Аньес. Если представится случай, Эд попытается сделать со своей племянницей то, что он пытался сделать восемь лет назад со своей сводной сестрой. Аньес, разгадавшей желание Эда вступить в кровосмесительную связь, стало жутко. Он не пропускал ни одной крестьянки или служанки. Некоторым из них льстило внимание, оказанное сеньором, другие просто смирялись с неизбежным. В конце концов, до него они все прошли через руки собственных отцов и дедов.

Сославшись на поздний час, Аньес приказала уложить дочь. Но куда девался Клеман? После приезда Эда де Ларне она его не видела.

Лес Клэре, май 1304 года

Широкая грудь неумолимо надвигалась на него. Стена страха. Молодому монаху казалось, что он уже целую вечность созерцает хорошо развитые мышцы под черной шкурой, пропитанной потом. А ведь лошадь сделала всего несколько шагов. Вновь раздался голос:

– Письмо, где письмо? Дай его мне, и я сохраню тебе жизнь.

Пальцы, сжимавшие поводья, заканчивались длинными металлическими блестящими когтями. Молодой монах различил два поперечных стержня, крепивших эту смертоносную перчатку к запястью. Ему показалось, что он видит на острых кончиках пятна крови. Эхо его учащенного дыхания звенело в ушах, оглушая монаха. Когтистая рука поднялась вверх, возможно, в знак примирения. Молодой монах следил за каждым из мельчайших движений, которые словно преломлялись в какой-то причудливой призме. Это был стремительный жест, но рука повторяла его вновь и вновь. На какую-то долю секунды монах закрыл глаза, надеясь избавиться от этого видения. У него кружилась голова, язык прилип к гортани.

– Дай мне письмо, и ты останешься в живых.

Откуда исходил этот потусторонний голос? Явно не от человеческого существа.

Молодой монах огляделся, оценивая свои шансы на спасение. Там, чуть дальше, под лучами заходящего солнца стояла плотная стена из деревьев и кустарников. Раскачивавшиеся стволы росли так близко друг к другу, что лошадь не смогла бы пробраться между ними. Молодой монах стремительно сорвался с места. Он бежал как сумасшедший, два раза едва не потерял равновесие, цеплялся за низкие ветви, чтобы удержаться на ногах. Он боролся с желанием упасть на землю, залиться слезами и дождаться своего преследователя. Чуть правее затрещала потревоженная сорока. Ее неприятная трескотня, словно грохочущий водопад, яростно обрушивалась на барабанные перепонки молодого человека. Он опять побежал. Еще несколько метров. Там высокие кусты ежевики захватили лужайку, заняли каждый клочок свободного пространства. Если он сумеет спрятаться в этих кустах, возможно, преследователь потеряет его. Одним прыжком он ворвался в самую середину этого растительного ада и закрыл рот рукой, чтобы сдержать рыдания, готовые вырваться из его груди. Кровь бешено пульсировала в шее, ушах, висках.

Только не двигаться, не шуметь, дышать тихо. Шипы ежевики впивались в руки и ноги, цеплялись за лицо. Он видел, как изогнутые колючки тянулись к нему. Они дрожали, вытягивались, сжимались, чтобы безжалостно наброситься на его плоть. Они пронзали его кожу, ворочались в ней, чтобы убедиться в своей победе. Напрасно он повторял себе, что ежевика – неживое существо. Но ведь она двигалась!

Наступила ночь, пурпурная ночь. Даже деревья стали пурпурными. Трава, мох, ежевика, спускающийся туман – все окрасилось в пурпурный цвет.

Нечеловеческая боль жгла его члены. Его словно пожирал костер, горевший без пламени.

Едва уловимый шум. Словно где-то шумел водоворот. Если бы он только мог зажать уши руками, чтобы стих гул, врывавшийся в его мозг. Но нет, ежевика цеплялась за него с удвоенной злобой. Раздался нарастающий цокот копыт.

Письмо. Нельзя допустить, чтобы его обнаружили. Он поклялся сохранить письмо ценой собственной жизни.

Молодой монах хотел помолиться, но споткнулся на первых же словах. Ему приходили в голову одни и те же фразы, похожие на непонятную литанию. Он сжал челюсти и резко поднял правую руку, высвободив ее из колючек. Он отчетливо понимал, что его кожа начинает сдаваться под упорным натиском растительных когтей. Рука почернела до самого запястья. Пальцы не слушались его. Они настолько одеревенели, что он с трудом приказал им залезть под накидку и вытащить листок бумаги.

Послание было коротким. Цокот копыт приближался. Через несколько минут конь прыгнет на него. Он разорвал листок бумаги на мелкие клочки, положил их в рот и стал с отчаянной энергией жевать, чтобы успеть проглотить до появления всадника. Когда молодому монаху наконец удалось проглотить бумажный шарик, пропитанный слюной, когда этот шарик исчез в его чреве, ему показалось, что несколько этих великолепных строк обожгли ему пищевод.

Прижавшись к земле, растерзанный дикой ежевикой молодой монах увидел сначала передние ноги вороной лошади. Ему показалось, что они стали двоиться. Вдруг он увидел четыре, шесть, восемь ног животного.

Он попытался сдержать дыхание, столь шумное, что его, вероятно, слышали по всему лесу.

– Письмо. Дай мне письмо.

Голос был глухим, деформированным, словно исходил из земных недр. Возможно, голос дьявола?

Боль, причиненная безжалостной ежевикой, внезапно исчезла, словно по мановению волшебной палочки. Наконец-то Господь пришел ему на помощь. Молодой человек поднялся и выбрался из этого капкана злобных колючек. Он больше не обращал внимания ни на порезы, ни на раны. Лицо и руки у него были в крови. Он вытянул перед собой пальцы, красные пальцы на пурпурном фоне ночи. Вдоль вен тянулись цепочки волдырей, доходившие до локтей. А затем они так же внезапно, как и появились, исчезли.

– Письмо! – приказал гром, гремевший в мозгу молодого монаха.

Его взгляд упал на ноги, обутые в сандалии. Они так налились, что кожаных ремешков, впившихся в опухшую плоть, не было видно.

[14] Шенс – длинная нательная рубашка, которую надевали под платье.