— Прошу прощения, забыл на минуточку. Боюсь, вы стоите заметно выше своей должности, о Чарльз. Подобный интеллект грозит вам либо повышением по службе — либо остракизмом, если не остережетесь.
— Придется рискнуть. Ну же, к делу. Кто у нас еще тут есть?
— Есть Вудворд. И для него, между прочим, доступ к генеральской коробочке для пилюль был открыт денно и нощно.
— И, надо думать, скромная сумма, ему завещанная, служит достаточным поводом?
— Либо враг подкупил его. Злодеи-дворецкие, знаете ли, встречаются на каждом шагу. Преступники-камердинеры нынче размножаются как кролики; преданные слуги только и делают, что крадут фамильное серебро…
— Факт! А как насчет беллонианцев?
— Ну, как же, Уэзеридж! Препротивный тип. И причем давно уже хищно поглядывал на генеральское кресло у камина. Я своими глазами видел.
— Питер, будь посерьезнее!
— Я абсолютно серьезен. Я не люблю Уэзериджа. Он меня раздражает. А еще, нам нужно не забыть вписать Роберта.
— Роберта? Послушай, да ведь Роберт — единственный человек, которого можно без зазрения совести вычеркнуть! Майор отлично знал, что в его интересах — продлить жизнь старика, а не наоборот. Ты вспомни, сколько трудов ему стоило скрыть дедову смерть!
— Именно. У него — безупречное алиби; вот почему Шерлок Холмс сразу бы его заподозрил. Роберт Фентиман сам признался, что последним видел генерала в живых. А что, если он повздорил с дедом, порешил старичка, и только потом узнал про наследство?
— Да ты сегодня в ударе, Питер: сколько потрясающих сюжетов пропадает зря! Если бы они поссорились, возможно, майор и съездил бы старикану по физиономии — хотя я лично не думаю, что Роберт Фентиман способен на такой гнусный, непорядочный поступок, — но уж травить бы его не стал!
Уимзи вздохнул.
— Доля правды в твоих словах есть, — признал его светлость. — Хотя никогда не знаешь, где найдешь, где потеряешь. А теперь посмотрим: не появляется ли какое-нибудь из имен во всех трех колонках сразу?
— Нет, ни одно. Но кое-кто фигурирует в двух.
— Вот с них-то мы и начнем. Естественно, первой напрашивается мисс Дорланд; а после нее — Джордж, тебе не кажется?
— Ну, да. Я обойду всех аптекарей, что могли бы снабдить девицу дигиталином. Кстати, кто ее семейный доктор?
— Понятия не имею. Это уж твоя забота. Кстати, я, очевидно, познакомлюсь с девицей завтра, на каких-то там посиделках за чашкой какао, или что-то в этом роде. А до тех пор не трогай ее по возможности.
— Не буду; но, сдается мне, хорошо бы задать ей вопрос-другой. А еще мне хотелось бы поосмотреться в особняке леди Дормер.
— Только, ради всего святого, не иди напролом, Чарльз! Немного такта еще никому не вредило.
— Доверься папочке. Кстати, а ты можешь деликатно провести меня в клуб «Беллона». Мне бы и там хотелось задать пару вопросов.
Уимзи застонал.
— Еще немного в том же духе — и прости-прощай мое членство в клубе! Впрочем, невелика потеря. Вот только Уэзеридж спляшет на радостях, от меня избавившись. Ну, да пусть его. Ничего не попишешь, придется уподобиться Марфе[232]. Пошли.
У входа в клуб «Беллона» царила возмутительная суматоха. Кульер ожесточенно спорил о чем-то с целой оравой незваных гостей, а три-четыре члена комитета застыли рядом плечом к плечу, все — мрачнее тучи. Углядев на горизонте лорда Питера, один из чужаков радостно заорал:
— Уимзи — Уимзи, старина! Слушай, будь человеком, просвети нас! Эта история нам позарез нужна! А ты наверняка знаешь всю подноготную, старый ты жулик!
Лорд Питер без труда узнал Сэлкома Харди, репортера из «Дейли йелл»: неопрятный здоровяк был, как обычно, слегка под «мухой». Его по-детски голубые глаза с надеждой взирали на нежданного спасителя. Рыжий Бартон из «Бэннера», забияка и драчун, мгновенно обернулся.
— А, Уимзи, вот здорово! Помоги, а? Растолкуй им, что как только мы получим свой репортаж, только нас, пай-мальчиков, и видели.
— Боже праведный, — вздохнул Уимзи, — а газетчики-то как про это разнюхали?
— Есть у меня версия на этот счет, — язвительно отозвался Кульер.
— Честное слово, это не я! — заверил Уимзи.
[232] Библейский персонаж, сестра Марии и Лазаря (Лк, х. 40,41), которая «заботится и суетится о многом»; в христианской аллегории — символ активного, деятельного подхода к жизни.