— Подозрительная смерть, — деликатно предположил Адам. — Вам не кажется?
— Нет, не кажется, и я объясню почему. Здесь важно знать местную ситуацию. Эта семейка безумна или, во всяком случае, они с такими причудами, что до сумасшествия — рукой подать. Его отец совершил то же самое.
— Покончил с собой в Рождество?
— В Ночь Гая Фокса. Набил карманы огненными колесами и шутихами, заткнул за пояс большие ракеты, высосал целую бутылку виски и прыгнул прямо в праздничный костер.
— То есть ушел без нытья, так сказать, громко хлопнув дверью. Детей, надеюсь, рядом не было?
— Дверью он хлопнул громко, это уж точно. И детей в Харкервилл-Холл не приглашают. И викария с псалмопевцами вы тут сегодня не увидите.
Адам счел своим долгом вернуть констебля к делу.
— Его стол почти пуст, — сказал он. — Кто-то сжег все бумаги. Однако остались два весьма интересных обгоревших клочка.
— Самоубийцы обычно сжигают все свои бумаги. В свое время я посмотрю то, что осталось. Но самая важная бумага — вот она. Как ни крути, а это предсмертная записка. Спасибо, что дождались меня, сержант. Теперь я беру расследование в свои руки.
Но к тому времени, когда они дошли до холла, констебль Тэплоу, стараясь, чтобы это прозвучало небрежно, промолвил:
— Может, добросите меня до ближайшей телефонной будки? Пусть все же группа криминалистов осмотрит место, прежде чем тело старика увезут.
Наконец Адам свернул на дорогу, ведущую к морю, с чувством удовлетворения от сознания того, что сделал все, чего требовали от него долг и совесть. Если он понадобится местным криминалистам, они знают, где его найти. «Загадочное дело с рождественской хлопушкой», как он назвал столь эксцентричное вступление к Рождеству, можно спокойно передать суффолкской полиции.
Но если Адам рассчитывал на уютный тихий вечер, то его ждало разочарование. Едва он успел неторопливо принять ванну, распаковать чемодан и усесться перед камином с первым вечерним бокалом в руке, как в дверь постучал инспектор Пек. Он совершенно не был похож на констебля Тэплоу: молодой для своего звания, с острыми выразительными чертами лица под шапкой темных волос и, судя по всему, невосприимчивый к холоду, поскольку на нем были лишь свободные брюки и куртка — его единственной уступкой декабрьскому морозу являлся большой разноцветный вязаный шарф, дважды обернутый вокруг шеи. Галантно извинившись перед мисс Дэлглиш, он не стал терять времени на церемонии, обращаясь к ее племяннику:
— Я кое-что разузнал про вас, сержант. Вечером в сочельник это было не так-то просто сделать, однако в Столичной полиции нашелся кое-кто живой и трезвый. Похоже, вы — любимчик инспектора. Мне сказали, что у вас голова на плечах и острый глаз. Так что вы едете со мной обратно в Харкервилл-Холл.
— Прямо сейчас, сэр? — Адам красноречиво взглянул на камин.
— Сейчас, сей момент, немедленно, сразу же. Заводите машину. Я бы привез и отвез вас обратно сам, но мне лучше какое-то время побыть там, в доме.
Уже опустилась ночь. Подходя к автомобилю, Дэлглиш почувствовал, что похолодало, воздух стал морозным. Снег наконец прекратился, луна просвечивала сквозь быстро несущиеся облака. Доехав до Харкервилла, они поставили свои машины рядом.
Дверь открыла миссис Догуорт. Не произнеся ни слова, лишь сверкнув злобным взглядом, она впустила их и тут же исчезла в кухне. Когда они поднимались по лестнице, внизу появился Харкервилл. Подняв голову, он проворчал:
— Я думал, что вы собираетесь увезти тело дяди, инспектор. Едва ли прилично оставлять его здесь в таком виде. Патронажная сестра могла бы приехать и подготовить тело к погребению. Все это чрезвычайно тяжело для моей сестры.
— Всему свое время, сэр. Я жду полицейского судмедэксперта и фотографа.
— Фотографа?! Зачем, черт возьми, вам его фотографировать? Я считаю это совершенно неприличным и сейчас позвоню главному констеблю.
— Позвоните, сэр. Вы можете найти его в Шотландии, у сына, невестки и внуков, но он наверняка будет рад вас услышать. Не сомневаюсь, ваш звонок очень украсит ему Рождество.
Дойдя до спальни, инспектор Пек сказал:
— Как я понял, вы считаете, что предсмертная записка выглядит не слишком убедительно. Я склонен согласиться, но объясните это коронеру. Вы уже знаете их семейную историю?
— Частично. Мне рассказали о «вознесении» дедушки.
— И он был не единственным. У Харкервиллов какое-то отвращение к естественной смерти. Жизни у них ничем не примечательны, поэтому, наверное, они и заботятся о том, чтобы смерти были эффектными. Итак, что вас особенно насторожило в этой маленькой шараде?
— Количество странностей, сэр, — ответил Дэлглиш. — Если написать об этом детективный рассказ, я бы назвал его «Двенадцать ключей Рождества». Конечно, требуется живость ума, чтобы довести количество до двенадцати, но это не будет большой натяжкой.
— Сократите умные рассуждения, дружище, и переходите к фактам.
— Начнем с якобы предсмертной записки. Мне она напоминает последнюю страницу письма к одному или нескольким членам семьи. Листок изначально был сложен, чтобы засунуть его в конверт. Оборотная сторона немного подпалена: кто-то пытался утюгом разгладить складки. Получилось не очень хорошо, присмотревшись, можно и сейчас увидеть следы этих складок. Далее — формулировки. Из текста следует, что это Рождество Харкервилл собирался провести с семьей в последний раз: он пишет, что в последний раз впихнет в себя ненавистный пудинг Гертруды. Тогда почему он убил себя накануне Рождества?
— Передумал. А что, по-вашему, в таком случае означает это письмо?