– Не ее супруг?
– Бедный одержимый Лессинг? Наверное, такая вероятность есть, но я очень сомневаюсь. Они с Клариссой были женаты всего год. Судя по всему, она успела превратить его жизнь в ад, но он едва ли избрал бы такой способ мщения. Я полагаю, отцом девочки был Вилль. Его требования к женщине просты: миловидная, страстная и не из актрис. Говорят, он превращается в импотента в присутствии дамы, имеющей карточку профсоюза театральных актеров. Хотя, возможно, для него это единственный способ не смешивать работу и личную жизнь.
– Это мужчина, который руководит постановкой Уэбстера? Который сейчас находится здесь? Думаете, Кларисса его любила?
– Мне неизвестно, что Кларисса подразумевает под этим словом. Возможно, она хотела заполучить его исключительно для того, чтобы доказать, что ей это по силам. Одно я знаю наверняка: если он тогда не пал к ее ногам, она не забыла бы так легко о его интрижке с ее костюмершей.
– А зачем, как вам кажется, он здесь? Он известен. Ему не обязательно возиться с любительской постановкой за пределами Лондона.
– А зачем здесь все мы? Быть может, он разглядел в острове потенциал театрального Глайндборна и понадеялся, что он скоро станет всемирно известным центром экспериментальной драмы. Быть может, таким образом он просто хочет застолбить за собой место. В конце концов, сейчас он не особенно востребован. Им восхищались в былые дни, но сейчас ему на пятки наступают молодые ловкачи. А если Эмброуз решит раскошелиться, то из фестиваля на Корси, возможно, и выйдет толк. Не в коммерческом плане, разумеется. Театр, вмещающий сотню зрителей, вряд ли принесет большую прибыль, тем более что в вечер премьеры гроза может отрезать его от цивилизации. Однако он нашел бы где развернуться, если бы избавился от Клариссы.
– А он хочет избавиться от Клариссы?
– О да, – легко согласился Айво. – Разве вы не заметили? Она пытается подмять под себя его самого, его театр и его остров. А он любит свое личное королевство. Кларисса же ведет себя как настоящий оккупант.
Корделия подумала о девочке, лежавшей в одиночестве на высокой, кристально чистой больничной койке за задернутыми занавесками. Была ли она в сознании? Знала ли, что умирает? Звала ли маму? Провалилась ли в свой последний сон, мучаясь от страха и одиночества?
– Не представляю, как Кларисса может жить дальше, помня об этом.
– Да я уверен, что не может. Если человек страшится смерти, это объясняется тем, что в глубине души он чувствует, что заслуживает того, чтобы умереть.
– Откуда вы знаете, что она страшится смерти?
– Некоторые эмоции не под силу скрыть даже такой опытной актрисе, как Кларисса.
Он повернулся к ней и отметил, как изменилось выражение ее лица в ореоле из трепещущей и мерцающей зелени и золота, потом тихо сказал:
– Возможно, у нее есть какие-то оправдания. Если не оправдания, то объяснения. Ей предстояла глобальная смена образа. Она сама не справилась бы, а другого костюмера поблизости не было.
– Она хотя бы пыталась его найти?
– Полагаю, что нет. Видите ли, с ее точки зрения, она находилась не в мире больниц и страдающих детей. Она была леди Макбет. Она была в Дунсинанском замке. Сомневаюсь, что она уехала бы из театра, если бы даже у нее умирал ребенок. Не в тот момент. Ей и в голову не приходило, что для другого человека все может быть иначе.
– Но такой поступок нельзя оправдать! И нельзя объяснить. Вы же не считаете, что спектакль, какой бы он ни был, важнее умирающего ребенка!
– Я полагаю, что она ни секунды не верила в то, что ребенок умирает, если предположить, что она действительно задумалась над полученным известием.
– Но вы действительно в это верите? Что театральная постановка, какой бы она ни была, важнее?
Он улыбнулся.
– Вот мы и подошли к древнему философскому минному полю. Когда горит дом и перед вами стоит выбор: спасти старого бродягу-сифилитика или картину Веласкеса, – кто или что обратится в пепел?
– Нет, не подошли. Мы говорим об умирающем ребенке, который ждал мать, и противопоставляем ему ценность спектакля! И мне уже надоела эта избитая аналогия с горящим домом. Я выкинула бы картину Веласкеса из окна и занялась спасением бродяги. Самое сложное решение нужно было бы принять, когда выяснилось бы, что он слишком тяжелый. Вы сбежите или будете продолжать попытки, рискуя сгореть вместе с ним?
– О, это легко. Естественно, я бы сбежал, не раздумывая слишком долго и не дотягивая до последнего. Что касается ребенка: нет, я не верю, что какой бы то ни было спектакль важнее, тем более такой, в котором участвует Кларисса. Вас устраивает такой ответ?
– Я не понимаю, как мисс Толгарт продолжает работать у нее. Я не смогла бы.
– Но ведь вы останетесь? Признаюсь, я заинтригован истинной причиной вашего пребывания здесь. Но, судя по всему, вы со мной не поделитесь?
– Это совсем другое дело. По крайней мере я убеждаю себя в этом. Я всего лишь временный работник. Но Толли не усомнилась в словах Клариссы, когда та сказала, что время еще есть. Она доверяла ей. Но как она могла остаться с ней после этого?
– Они почти всю жизнь провели вместе. Мать Толли нянчила Клариссу. Семья с маленькой буквы «с» обслуживала семью с большой буквы «С» на протяжении трех поколений. Одни родились, чтобы им прислуживали, а другие – чтобы прислуживать. Вероятно, если принять во внимание давние традиции подобострастия, один умерший ребенок мало что значит.
– Но это ужасно! Это нелепо и унизительно. Это по-викториански!
– Почему вы не можете поверить? Инстинкты идолопоклонничества отличаются исключительной устойчивостью. Что это, если не своего рода религия? Толли счастлива тем, что ее богиня ходит по земле в туфлях, которые нужно чистить, одежде, которую нужно складывать, с волосами, которые нужно расчесывать.