– Дело не в этом, – пробормотал он. – Я уже объяснил. Все упирается в отца Стеллы.
– Но этот уик-энд мог бы освободить тебя от него и от нее. Я думала, мы поговорим с Клариссой, расскажем ей о магазине, попросим о помощи. Вот почему я так напрашивалась на приглашение. В конце концов, треть ее денег отойдет мне, если она умрет, не родив наследника. Все это прописано в дядином завещании. Ничего с ней не случится, если она расстанется с некой суммой в тот момент, когда деньги нужны мне больше всего. К тому же речь пойдет о том, чтобы взять их в долг.
Она с трудом отвела глаза, чтобы не видеть, как его лицо озарила надежда. Потом она угасла, и Колин мрачно произнес:
– Я не могу просить деньги у женщины.
– Тебе и не придется. Просить буду я. Я подумала, что познакомлю вас и ты ей понравишься. Она увидит тебя в наилучших возможных обстоятельствах. Потом, когда подвернется подходящий момент, я поговорю с ней. Нам стоит попытаться, милый. Даже двадцать тысяч могут сыграть большую роль.
– А что ты получишь, если она умрет?
– Точно не знаю. Около восьмидесяти тысяч, я думаю. Возможно, больше.
Колин отвернулся.
– Примерно столько нам и понадобится, если я соберусь уйти от Стеллы и получить развод. Но Кларисса не станет умирать ради нашего удобства. Двадцать тысяч всего лишь спасут магазин, не больше. С какой стати ей расставаться с такой суммой? Любой человек, который хоть немного разбирается в финансах, сразу все поймет и не захочет бросать деньги на ветер. Это бесполезно. Я не смогу приехать в эти выходные.
Над ними скрипнула половица. В магазин кто-то вошел. Колин быстро произнес, исполненный чувства благодарности к своему спасителю:
– Похоже, у нас покупатель. Послушай, я закроюсь в пять, и если все будет тихо, помогу тебе здесь. Вместе мы как-нибудь наведем порядок.
Когда он исчез, Роума подошла к окну и уставилась на улицу. Она стояла прямо, вцепившись в раковину так, что побелели костяшки пальцев, и с отсутствующим видом смотрела поверх перил и стены цокольного этажа с отслаивающейся штукатуркой туда, где смешивались и дрожали красные, зеленые и желтые пятна на прилавке фруктовой лавки на другой стороне улицы. Время от времени кто-то проходил, звучали голоса, узкая улочка на мгновение оживала. А безмолвная фигура у окна так и стояла без движения. Потом она вздохнула. Напряженные плечи расслабились, пальцы разжались. Она взяла гравюру с сушильной доски и принялась разглядывать ее, как в первый раз. Потом открыла сумку и аккуратно положила находку внутрь.
Глава шестая
Саймон Лессинг стоял у открытого окна кабинета в школе Мелхерст и смотрел на широкие газоны, где среди конских каштанов и лип медленно текла река. В руках он держал еще не распечатанное письмо от Клариссы, которое принесли с утренней почтой. Тогда у него был повод не вскрывать его – он собирался на практические занятия, а потом на семинар для шестиклассников[143]. Он сказал себе, что письмо подождет до перемены. Но прошло утро и настало время обеда. Меньше чем через пять минут зазвонит звонок. Он не может откладывать это до бесконечности. Это глупо и унизительно – трястись от ужаса, как первоклассник в ожидании нотаций учителя, и осознавать: как бы ты ни тянул время, момент истины рано или поздно настанет.
Он подождет, пока зазвонит звонок, а потом прочитает письмо, быстро и без эмоций, думая об обеде. По крайней мере он сможет сделать это спокойно.
Переходя в среднюю школу, каждый мальчик в Мелхерсте получал собственный кабинет. Соблюдение дневной тишины и неприкосновенность личного пространства входили в число наиболее прогрессивных принципов обучения, установленных чрезвычайно религиозным основателем школы еще в семнадцатом веке. И главным образом из-за того, что сама школа располагалась почти в монастырских стенах, ей удалось продержаться целых три века, в течение которых модные тенденции в образовании постоянно менялись. Именно это Саймон ценил в Мелхерсте больше всего. Такова была одна из привилегий, которые давало покровительство Клариссы и ее деньги. Ни она, ни сэр Джордж никогда и не помышляли о том, чтобы выбрать для него другую школу, и в Мелхерсте без труда нашли место для пасынка одного из наиболее выдающихся выпускников. В девизе школы, написанном на греческом языке в противовес более привычной латыни, превозносилась добродетель умеренности. И, следуя заветам святого Феогния, школа оставалась умеренно известной, умеренно дорогой и умеренно успешной. Никакая другая школа не подошла бы ему лучше. Он осознавал, что ее традиции и зачастую странные ритуалы, которые он быстро освоил и старательно исполнял, были призваны как охладить пыл чрезмерно увлеченных натур, так и усилить ощущение принадлежности к коллективу. Его присутствие терпели и не сильно докучали ему, а большего он и не желал. Даже его таланты как нельзя более соответствовали традициям школы, которая, вероятно из-за сильной личной неприязни директора к господину Арнольду из школы Рагби, еще в девятнадцатом веке отказалась от мускулистого христианства[144] и развития командного духа и обратилась к англиканству и культу эксцентричности. Зато здесь хорошо преподавали музыку: два школьных оркестра славились на всю страну. А к плаванию – единственному виду физической активности, в котором он добился высот, – в школе относились вполне благосклонно. По сравнению с общеобразовательной школой Норман-Пагворт Мелхерст казался обителью культуры и порядка. В Пагворте он чувствовал себя как путешественник без разговорника в чужой стране, где царит беззаконие и анархия, а язык и обычаи, необычайно грубые, как и земля, на которой они выросли, ужасают своей непостижимостью. Возможный отъезд из Мелхерста и возвращение в старую школу были самым страшным его кошмаром с тех пор, как он почувствовал, что их отношения с Клариссой ухудшились.
Какое странное сочетание страха и благодарности! Благодарность была искренней. Он жалел только о том, что не мог испытывать ее так, как следовало бы, – с теплотой и благословенным спокойствием, а не гнетущим ощущением скованности обязательствами и чувством вины. Чувство вины было хуже всего. Когда оно становилось невыносимым, он пытался избавиться от него, обращаясь к логике. Было нелепо чувствовать себя виноватым, нелепо и неуместно даже чувствовать себя так, словно он чем-то ей обязан. В конце концов Кларисса сама была кое в чем виновата. Именно она разрушила брак его родителей, завлекла отца, способствовала тому, что его мать умерла от горя, оставила его, сироту, в доме дяди наедине с неудобством, вульгарностью и удушающей скукой. Именно Кларисса, а не он, должна была испытывать чувство вины. Но стоило этой мысли предательски заползти ему в голову, как чувство долга начинало разъедать его еще сильнее. Он был стольким ей обязан! Проблема была в том, что все об этом знали. Сэр Джордж, который редко бывал здесь, всякий раз всем своим видом безмолвно напоминал ему о качествах настоящего мужчины, которыми сам Саймон, как ему казалось, похвастаться не мог. Иногда у него возникало ощущение, что супруг Клариссы вроде бы расположен к нему, и ему всегда хотелось это проверить, но не хватало смелости. Однако чаще он думал, что сэр Джордж никогда не одобрял решения Клариссы взять его под опеку и наедине они обменивались фразами вроде: «Я же говорил тебе. Я тебя предупреждал». Мисс Толгарт все знала – Толли, которой он не отваживался смотреть в глаза, ибо боялся наткнуться на один из тех критических взглядов, в которых, как ему казалось, сквозили неприязнь, негодование и презрение. Кларисса тоже все знала и просчитала до самого последнего пенни. Он все явственнее ощущал, что она раскаивается в собственном благородстве, которое сначала привлекало ее своей новизной. Ей нравилось, что она сделала широкий жест, исключительно театральный во всей своей эксцентричности. Зато теперь на ее шее висел странный прыщавый юнец, который не умел держать себя в кругу ее друзей, в придачу к этому на нее легли школьные счета, организация каникул, визиты к зубному и все другие проблемы материнства без сопряженных с ним радостей. Он чувствовал, что она ждет от него чего-то, но не мог ни понять этого, ни дать ей что-то взамен – что-то пусть неопределенное, но ощутимое. И он чувствовал, что в один прекрасный день она потребует этого от него со всей настойчивостью сборщика налогов.
Теперь она редко ему писала, и, когда он обнаруживал в своей каморке письма с адресом, выведенным высоким извилистым почерком (ей не нравилось печатать личные письма), ему стоило неимоверных усилий заставить себя вскрыть конверт. Однако на этот раз дурное предчувствие было сильным, как никогда. Казалось, письмо прилипло к его руке и отяжелело, исполненное угрозы. А потом прозвенел звонок, возвещавший о часе дня. С внезапной яростью он оторвал уголок конверта. Бледно-голубая бумага на льняной основе, на которой она всегда писала, была плотной. Он просунул внутрь палец и проделал в конверте щель с зазубринами с грубостью любовника, которому не терпится узнать свою судьбу. Он увидел, что письмо короткое, и издал стон облегчения. Если бы она решила избавиться от него, лишить возможности окончить школу Мелхерст и получить место в Королевском музыкальном колледже или сократить его денежное довольствие, то объяснение, несомненно, заняло бы больше чем полстраницы. Уже первое предложение развеяло худшие из его страхов.
Удивительно, как быстро чувство облегчения может смениться противоположным ему беспокойством, даже негодованием. Прочитав письмо во второй раз, он задался вопросом, почему его пригласили на остров. Все это, несомненно, придумала Кларисса. Эмброуз Горриндж почти не знал его и не стал бы включать в список гостей, даже если бы и знал. Он смутно помнил, что слышал что-то об острове, восстановленном викторианском театре, планах поставить трагедию Уэбстера. И чувствовал, что эта постановка, пусть и любительская, очень важна для Клариссы. Но с какой стати ему туда ехать? Предполагалось, что он не будет мешать ей и путаться под ногами, это было очевидно. Он мог раствориться в море или бассейне. Он надеялся, что там будет бассейн, и представлял, как Кларисса, в бледных и золотистых тонах, нежится на солнце, а рядом с ней – новая девушка Корделия Грей, с которой он был должен общаться. А в чем еще ему, по мнению Клариссы, следовало практиковаться? Научиться быть милым? Расточать комплименты? Понять, какие шутки нравятся женщинам, и шутить изо всех сил? Флиртовать? Демонстрировать поведение влюбчивого гетеросексуального мужчины? От такой перспективы у него пересохло во рту. Не то чтобы ему не нравилась мысль иметь любимую девушку. Он уже придумал девушку, с которой бы хотел быть. На острове Корси или любом другом острове.
Чуткая, красивая, умная, добрая и при этом вожделеющая его и мечтающая, чтобы он творил с ней все те ужасно волнующие и постыдные вещи, которые больше не будут казаться постыдными, потому что они любят друг друга. Вещи, которые успокоят его сладостью отзывчивой плоти, навеки, навсегда. Эта дихотомия занимала его воображение, и в свободные часы он метался между романтизмом и желанием. Он не рассчитывал, что встретит эту девушку на Корси или где-то еще. Единственной, с кем у него хоть что-то сложилось, была его кузина Сьюзи. Он ненавидел Сьюзи, ненавидел ее дерзкие, исполненные презрения глаза, ее постоянно жующий рот, ее голос, который срывался на крик или нытье, крашеные волосы, неухоженные, унизанные кольцами пальцы.
Но даже если эта девушка окажется другой, даже если она ему понравится, как познакомиться с ней поближе, когда Кларисса будет наблюдать за ними и следить за его поведением, внешностью, остроумием, проверять, как он держится в обществе, и вместе с этим Горринджем оценивать его музыкальность? От упоминания о музыке у него загорелись щеки. Он и так сомневался в своем таланте, а теперь и вовсе чувствовал, что ничего не стоит, после того как она упомянула «номера». Можно подумать, он ребенок, который выступает перед соседями на сельском пикнике. Однако указания прозвучали четко. Он должен был подготовить нечто вычурное и популярное или и то и другое сразу. Такое произведение, которое сможет сыграть с тщательно отрепетированной бравадой, так что ей не придется краснеть из-за того, что он, перенервничав, перепутает клавиши. А потом они с Эмброузом Горринджем вместе решат, хватает ли ему таланта, чтобы обучаться в последнем классе школы, и достоин ли он шанса на поступление в Королевский колледж или академию.
А если вердикт окажется неблагоприятным? Он не желал возвращаться на Морнингтон-авеню к дяде и тете. Кларисса не могла с ним так поступить. В конце концов, именно она освободила его. Это она приехала без предупреждения в один теплый день летних каникул, когда он, как обычно, сидел дома и читал за столом в гостиной. Он уже не помнил, как она представилась и сообщили ли ему, что молчаливый человек с военной выправкой подле нее – ее новый супруг. Зато помнил, как она выглядела: золотистая и лучезарная, дышащее прохладой и сладко благоухающее волшебное видение, которое тут же завладело его сердцем и его жизнью, как спаситель, вытащивший тонущего ребенка из воды и уверенно поставивший его на залитый солнечным светом камень. Разумеется, это было слишком прекрасно, чтобы продлиться долго. Но каким удивительным виделся в его воспоминаниях тот давно забытый летний день.
– Ты счастлив здесь?
– Нет.
– Вообще-то я не понимаю, как тут можно быть счастливым. Эта комната навевает тоску. Я где-то читала, что было распродано около миллиона копий этого рисунка. Но и не подозревала, что люди на самом деле вешают их на стены. Твой отец рассказывал мне, что у тебя склонность к занятиям музыкой. Ты еще играешь?
– Я не могу. Здесь нет пианино. А в школе обучают лишь игре на ударных. Учителя организовали оркестр, который играет вест-индскую музыку. Им интересно только такое музыкальное творчество, в котором могут участвовать все.
– По правде говоря, не надо заниматься тем, что доступно любому. Не стоило им вешать на стены две однотипные картины. А вот три или четыре, возможно, выглядели бы достаточно забавно, чтобы развеселить любого гостя. Две же смотрятся просто вульгарно. Сколько тебе лет? Четырнадцать? Ты хотел бы поехать с нами и поселиться у нас?
– Навсегда?
– Ничто не длится вечно. Но вероятность есть. Во всяком случае, до тех пор пока ты не вырастешь. – Не дождавшись его ответа и даже не взглянув ему в глаза, чтобы понять, какова его первая реакция, она повернулась к молчаливому человеку. – Думаю, мы сможем обеспечить сыну Мартина более благоприятные условия для жизни.
– Тебе лучше знать, моя дорогая. Но такие решения не принимаются поспешно. Нельзя просто взять и забрать ребенка, повинуясь внезапному порыву.
[143] В Великобритании шестым классом именуют последние два, а иногда три класса в привилегированной частной средней школе и в классической школе, где учащиеся занимаются на каком-либо отделении, специализируясь в определенной области.
[144] Течение христианства, сторонники которого утверждали, что насилие вполне оправданно, когда речь идет о защите христианских ценностей.