— Закон и раньше позволял усыновленному ребенку по достижении совершеннолетнего возраста получить свидетельство о рождении. Просто не все об этом знали.
— Но ты бы этого не сделала! И даже если бы надумала, нас бы предупредили. Мы не допустили бы… А пусть и узнала бы — все не так страшно, как в детстве, маленькой-то!
— А сколько вы мне нарассказывали?! Дескать, мать была служанкой в Пеннингтоне и умерла при родах… Вместе сочиняли?
— Нет, я одна. Морис предлагал говорить, мол, знать ничего не знаем, а я… Надо было что-то отвечать. Ты постоянно спрашивала. Как-то само придумалось.
— А письмо, которое мама просила мне вручить в двадцать один год?
Хильда широко раскрыла глаза.
— Письмо? Какое письмо?
Выходит, это уже ее собственная фантазия. Вдвоем они измыслили для Филиппы новое прошлое, приукрасили как могли: тут мелкой подробностью, там — живописным мазком местного колорита, обрывками воображаемых бесед, пейзажами, описаниями… Случалось, девочка так доставала приемную мать вопросами, что та с раздражением замыкалась в себе, но Филиппа списывала ее досаду на нежелание вспоминать Пеннингтон и прежнюю жену Мориса. Впрочем, следует отдать Хильде должное: история получилась правдоподобная, без сучка без задоринки. Горничная в Пеннингтоне произвела на свет внебрачное дитя и вскоре после родов умерла. Младенца выкормила деревенская жительница, которая тоже внезапно скончалась, и девочку передали приемным родителям в Лондон. Морис прослышал о ней во время очередного визита в имение. Схоронив свою первую супругу, он условился с Хильдой взять ребенка на воспитание. Через полгода малышку удочерили официально.
Опровергнуть выдумку было некому. Девять лет назад граф продал Пеннингтон, а сам сбежал на юг Франции, подальше от гнета налогов и притязаний бывших жен. В деревне из прежних слуг почти никого не осталось, а уж в особняке и подавно. Имение перешло к одному арабу и с тех пор было закрыто для широкой публики. Действительно, не подкопаешься. Мало того: девочке и не приходило в голову сомневаться. Россказни Хильды слишком хорошо вязались с ее личными грезами. Мы верим тому, чему желаем верить. Даже теперь какая-то часть ее разума упорно не хотела отрекаться от красиво сплетенной истории.
Девушка с горечью произнесла:
— Не ожидала от тебя такой бурной фантазии. Тебе бы только присяжных в суде обманывать. Я-то думала: почему она увиливает от разговоров о моем прошлом? Наверно, не любит вспоминать Пеннингтон… А оказалось… Приятно было столько лет водить меня за нос, да? Хоть какое-то удовольствие от общения с ребенком, которого тебе навязали на шею!
— Неправда! — закричала приемная мать. — Я хотела тебя! Мы оба хотели! Когда я поняла, что не смогу родить Морису ребенка…
— Подумаешь! Как будто оргазм не сумела доставить. Если это все, ради чего он на тебе женился — а иначе для чего же еще? — то я вообще удивляюсь, как он прежде не потребовал справку от гинеколога…
Парадная дверь негромко стукнула.
— Твой отец! — с отчаянием, со слезами на глазах воскликнула Хильда, перепуганная, словно ждала домой пьяного мужа-громилу. — Морис вернулся!
И она метнулась к подножию лестницы, взывая:
— Морис! Морис! Иди сюда!
Шаги затихли, потом осторожно двинулись вниз. Мистер Пэлфри встал на пороге, вопросительно глядя на обеих.
— Она знает! — вскричала Хильда. — А я предупреждала. Филиппа раздобыла свидетельство о рождении. Она ходила на Банкрофт-Гарденс.
— И сколько тебе известно? — промолвил Морис.
— Разве мало того, что я дочь насильника и убийцы? «Хорошо хоть, они не любят меня, — подумала девушка. — А то бы, чего доброго, принялись жалеть, полезли обниматься, утолили бы мою злость и обиду».
— Извини, Филиппа, — ровным голосом произнес отец. — Полагаю, рано или поздно этот день все равно настал бы.
— Ты должен был рассказать мне.
Пэлфри спокойно подвинул артишоки и положил портфель на стол.
— Даже если я соглашусь с тобой — а это не так, — нам просто не подворачивалась подходящая минута. Сама посуди, когда ты предпочла бы услышать правду? Сразу после удочерения? Пока привыкала к нашему дому? Пока боролась с подростковыми проблемами? Или когда сдавала экзамены? Десять лет пролетают очень быстро, особенно если у тебя сплошные детские кризисы. Бывают новости, с которыми лучше не спешить.
— Где она сейчас?
— Твоя мать? В Мелькум-Гранж, тюрьме открытого типа неподалеку от Йорка. Почти через месяц ее выпускают.
— И ты знал!..
— Разумеется, меня интересовало, когда эта женщина выйдет. Но и только. Я за нее не отвечаю. И не могу ничего для нее сделать.
— Зато я могу. Напишу, приглашу к себе. У меня накоплены деньги на поездку в Европу. Сниму квартиру в Лондоне, буду присматривать за матерью хотя бы месяца два, пока не отправлюсь в Кембридж.