Антология классического детектива-23. Компиляция. Книги 1-17: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Сара Дюнан

Жизнь венецианского

карлика

Часть первая

1

Моя госпожа, Фьямметта Бьянкини, выщипывала брови и покусывала губы, чтобы они стали ярче, когда случилось немыслимое: армия императора Священной Римской империи пробила брешь в стенах Божьего вечного города, и в него ворвались полчища полуголодных, полубезумных наемников, давно мечтавших о грабежах и насилии.

В те дни Италия превратилась в живую шахматную доску, где половина стран Европы разыгрывала тщеславные партии. Угроза войны возникала с той же регулярностью, что и пора урожая; зимой союзы заключались, а весной расторгались, и в иных местах женщины каждый год рожали по ребенку, всякий раз от нового отца-завоевателя. Мы, живущие в великом и славном городе Риме, под защитою Бога, изнежились, однако в сию превратную пору даже святейший из Отцов заключал далеко не святые союзы; к тому же Папа, в чьих жилах текла кровь Медичи, всегда был более склонен к политике, нежели к молитвам.

В последние дни, остававшиеся до накрывшего нас ужаса, Рим все еще не верил, что час его сокрушения близок. По улицам, точно зловонные запахи, разлетались всяческие слухи. Каменщики, латавшие городские стены, толковали о разбухшем благодаря отрядам немцев-лютеран могучем воинстве испанцев, отточивших свою свирепость на язычниках Нового Света, подкрепившихся сладостью монахинь, которых они насиловали по пути к югу. Впрочем, когда знатный кондотьер Ренцо да Чери возглавил оборону Рима и прошел по всему городу, призывая добровольцев на заграждения, то помянутые кровожадные великаны вмиг превратились в полумертвых человечишек, которые тащатся на карачках, извергая всю тухлятину и кислятину, что сожрали и выдули по пути. Если верить ему, то враг настолько жалок, что, найди они даже силы сдвинуть с места свои пушки, им все равно нечем стрелять из них, и потому, окажись у бойниц достаточно дюжих римлян, они утопят в моче и насмешках всех, кто осмелится подняться на стены города. Радости войны на словах всегда краше, чем на деле; однако картина сражения, выигранного посредством мочи и хвастовства, оказалась достаточно привлекательной для некоторых смельчаков, каковым нечего было терять. В их числе был и наш конюх, который на следующее же утро устремился на стену.

Два дня спустя к городским воротам подошла вражеская армия, и моя госпожа послала меня к стенам, чтобы вернуть мальчишку домой.

Вечером на улицах было особенно заметно, что наш порочный и шумный город захлопнулся, словно раковина моллюска. Те, у кого денег было достаточно, уже обзавелись личными войсками, предоставив остальным полагаться на запертые двери и плохо заколоченные окна. Пусть ноги у меня кривые, а шажки маленькие, я всегда ориентировался в пространстве не хуже почтового голубя, и все повороты и закоулки Рима давно запечатлелись у меня в голове. Когда-то у моей госпожи был один клиент — купец, капитан торгового судна, которому мое уродство виделось чем-то вроде знака особой милости Божьей, и означенный капитан сулил мне большие богатства, если я помогу найти ему путь к Индиям в открытом море. Но с ранних лет меня преследовал повторяющийся кошмар: огромная птица хватает меня когтями и, поднявшись в воздух, бросает в бескрайний океан, и потому — кроме многого иного — я всегда боялся воды.

Вот уже показались стены, но я не приметил ни дозорных, ни часовых. Никогда доселе нам не было нужды в них, и наши беспорядочные фортификации служили более к отраде любителей древностей, нежели полководцам. Я взобрался на одну из боковых башен; натруженные ноги, одолев столько крутых степеней, гудели, и мне пришлось постоять немного, пока дыхание не восстановилось. В каменном проходе бастиона, у самой стены, виднелись две сутулые фигуры. Я различал, как надо мной и над ними тихой волной прокатывается далекий рокот, вроде молитвенного гула, когда прихожане возносят литанию в церкви. В этот миг мое любопытство одолело самый мой страх перед всем новым, и я изо всех сил принялся карабкаться вверх по неровным и разбитым камням, пока не очутился на самом верху.

Подо мной, сколько хватало глаз, расстилалась темная равнина, усеянная сотнями мерцающих огней. Сквозь ночь, словно несильный ветер, медленно лился странный звук — вся рать слилась в молитве, будто бормотала что-то во сне. До той поры даже я, пожалуй, принимал на веру легенду о нашей непобедимости. Но в этот миг я вдруг понял, что должны были испытывать троянцы, глядя со стен Илиона на разбитый внизу лагерь ахейцев, читая грядущее возмездие в отблесках лунного света, отбрасываемых гладкими вражескими щитами. Страх пронзил мои внутренности, и, кое-как спустившись в бастион, я в бешенстве устремился к спящим часовым, чтобы растолкать их. Вблизи капюшоны их оказались куколями, и я разглядел двух юных монашков с бледными, изможденными лицами, наверное едва-едва научившихся завязывать шнуры на рясах. Я выпрямился в полный рост и прижался к ближайшему монашку, приблизив к его лицу свое. Он открыл глаза и громко закричал, решив, что, видно, супостат наслал на него улыбчивого большеголового дьявола прямиком из преисподней. Его испуганный вопль разбудил товарища. Я поднес пальцы ко рту и ухмыльнулся. На этот раз вскрикнули они оба. Я уже вдоволь позабавился, нагоняя страх на церковников, но в то мгновенье пожалел, что им недостает смелости, чтобы оказать мне хоть какое-нибудь сопротивление. Окажись на моем месте голодный лютеранин, он бы уже насадил их на штык, прежде чем они успели бы выговорить dominus vobiscum [1]. Они истово крестились, а когда я стал расспрашивать их, махнули в сторону Сан-Спирито, где, по их словам, оборона была крепче. Единственная стратегия, какой я когда-либо придерживался в жизни, заключалась в том, чтобы держать брюхо сытым, однако даже мне было известно, что именно район Сан-Спирито, где к укреплениям подступали виноградники кардинала Армеллини, а к оборонительной стене прилепился жилой крестьянский дом, был самым уязвимым местом в городе.

Наше войско, в тот час, когда я застал его, кучками сбилось вокруг упомянутого крестьянского жилища. Парочка новоиспеченных часовых вздумала преградить мне путь, но я заявил им, что намереваюсь участвовать в сражении, и их одолел такой хохот, что они пропустили меня, причем один из них даже попытался подсобить мне пинком под зад, но изрядно промахнулся. В лагере половина вояк оцепенела от страха, половина — от выпивки. Я так и не отыскал нашего конюха, однако все увиденное убедило меня в том, что достаточно будет одной-единственной бреши в стене — и Рим распахнется перед неприятелем с такой же легкостью, с какой ноги чужой жены раздвигаются перед смазливым соседом.

Вернувшись домой, я застал госпожу бодрствующей в спальне и рассказал ей обо всем, что увидел. Она слушала меня с присущим ей вниманием. Мы немного побеседовали в густой ночной тьме, а потом постепенно замолчали, и наши мысли от привычной нам жизни, наполненной теплом богатства и безопасности, устремились к неведомым ужасам будущего, которое мы с трудом себе представляли.

К часу нападения — а произошло оно на рассвете — мы уже вовсю трудились. Я до зари разбудил слуг, и госпожа велела им накрыть большой стол в золотой комнате, поручив повару зарезать самую жирную свинью и приступить к приготовлению пиршества, какие мы обычно устраивали для одних только кардиналов или банкиров. Хоть и послышалось в ответ чье-то недовольное бормотанье, такова была ее беспрекословная власть — а возможно, таково было всеобщее отчаяние, — что в тот миг любая затея казалась утешительной, даже такая, что представлялась совершенно бессмысленной.

Дом уже расстался с самыми роскошными приметами своего богатого убранства: огромные агатовые вазы, серебряные подносы, блюда из майолики, хрустальные муранские бокалы с позолотой, лучшее белье — всё это было убрано и спрятано еще три или четыре дня тому назад. Вначале это добро завернули в вышитые шелковые занавеси, затем в тяжелые фламандские гобелены, а потом уложили в два сундука. Меньший из сундуков был так изукрашен позолотой и маркетри, что пришлось, в свой черед, обернуть его дерюгой, чтобы уберечь от сырости. Потребовалась сила рук повара, конюха и обоих близнецов, чтобы перетащить сундуки во двор, а там, под каменными плитами возле отхожего места для прислуги, выкопали большущую яму. Закопав сундуки и покрыв землю над ними свежим слоем испражнений (ведь страх — отличное слабительное средство), мы выпустили туда пять свиней, купленных по непомерно вздутой цене за несколько дней до того, и они принялись кататься и валяться в дерьме, хрюкая от удовольствия, как это умеют делать только свиньи.

Когда из дома исчезли все ценности, моя госпожа достала свое великолепное ожерелье, то самое, что она надевала на званый ужин в доме Строцци, где комнаты освещались свечами, вставленными в ребра скелетов, а вино — божились потом многие — было столь же изобильным и густым, как кровь, и каждому из слуг вручила по две крупные жемчужины. Оставшиеся жемчуга она обещала раздать им в том случае, если сундуки окажутся неразоренными, когда худшее останется позади. Верность — товар, растущий в цене с наступлением кровавых дней, а Фьямметту Бьянкини челядь столь же любила, сколь и боялась; и, поступив так умно, она внушила каждому, что, вредя ей, он навредит и самому себе. Что же до тайника, где она схоронила остальные свои драгоценности, то об этом она никому не сказывала.

После учиненного погребения у нас остался скромный дом с малым количеством украшений: две лютни, образ Мадонны в спальне да расписанное пышнотелыми нимфами деревянное панно в гостиной. Таковых декораций вполне хватало, чтобы свидетельствовать о сомнительном роде занятий моей госпожи, не мозоля при этом глаза излишней роскошью, какой дышали палаццо многих наших соседей. А по прошествии нескольких часов, когда вдали послышался великий гул, а в церквях ударили в колокола, звоном оповещая нас о том, что враги прорвали оборону, от нашего дома исходил единственный запах — а именно запах свинины, жарящейся на медленном огне в собственном соку.

Те, кто выжил тогда, рассказывали потом с благоговейным ужасом о той первой бреши в стенах; о том, что, по мере того как битва разгоралась, с болот позади неприятельского строя медленно поднимался туман, густой и мутный, как бульон, окутывая плотные ряды нападавших, так что защитники города, стрелявшие в них сверху, не могли точно прицелиться; а потом, словно полчище призраков, вырвавшихся из мглы, солдаты неприятеля разом обрушились на нас. И после этого уже никакая отвага, сколько ее у нас ни найдись, не могла тягаться с численностью вражьего натиска. К умалению нашего позора, мы все-таки поимели один трофей, когда выстрел из аркебузы проделал дыру величиной с облатку для причастия в груди их предводителя, славного Карла Бурбона. Позже золотых дел мастер Бенвенуто Челлини хвастался всем и каждому своей изумительной меткостью. Впрочем, чем только Челлини не хвастался! Послушать его, а он не прекращал бахвалиться повсюду — от домов знатных семейств до кабаков в трущобах, — так можно подумать, будто обороной города заправлял он один. В таком случае на него и следовало бы возложить вину за все то, что произошло потом, ибо, оставшись без предводителя, воинство врагов вконец обезумело, и его уже ничем было не унять. Пробив ту первую брешь, они перевалили через укрепления и ворвались в наш город, точно несметное полчище тараканов. Если бы мосты через Тибр были разрушены, как то советовал сделать возглавлявший оборону синьор да Чери, мы еще могли бы заманить их в Трастевере и удерживать там в течение некоторого времени, достаточного, чтобы самим сколотить некое подобие войска. Однако Рим здравому смыслу предпочел привычное удобство, и, так как враги сразу захватили Понте-Систо, их уже ничто не могло остановить.

Так, в шестой день месяца мая, в лето Господне 1527, началось второе разграбление Рима.

Все и вся, что нельзя было захватить и унести, убивали или уничтожали. Теперь обычно рассказывают, что пуще других зверствовали отряды лютеран-ландскнехтов. Пусть император Священной Римской империи Карл V и приносил клятву защищать Господа, он отнюдь не чурался мечей еретиков — и для умножения своих войск, и для устрашения врагов. Для них Рим был лакомой поживой, обиталищем Антихриста, и, оказавшись в роли наемников, которым император вдобавок позабыл заплатить, они пылали страстным желанием как очистить собственные души, так и набить собственные карманы. Каждая церковь превращалась в выгребную яму порока, каждый женский монастырь — в блудилище для шлюх Христовых, а всех сирот, спасая их души от ереси, протыкали штыком (их тельца были слишком малы, чтобы расходовать на них пули). Но пусть все это было правдой, я все-таки не могу не упомянуть о том, что к уличным крикам примешивалась не только немецкая ругань, но и испанская, и готов побожиться, что когда повозки и мулы завоевателей наконец выехали из Рима, нагруженные золотой посудой и гобеленами, то в Испанию их отправилось не меньше, нежели в Германию.

Если бы они продвигались быстрее и меньше занимались бы грабежами в ходе той первой атаки, то вполне могли бы захватить величайший трофей — Его Святейшество Папу Римского. Но к тому часу, когда враги добрались до Ватиканского дворца, Папа Климент VII, задрав юбки (там наверняка обнаружилась парочка кардиналов, укрывшихся под его толстым брюхом) и прихватив дюжину мешков, набитых впопыхах драгоценностями и святыми мощами, уже мчался, словно по пятам за ним гнался сам дьявол, к замку Святого Ангела, и уже в виду врагов за ним поднялся мост, оставив висеть на его цепях десятки попов и вельмож, коих пришлось затем стряхивать в ров, и спасшиеся наблюдали, как они тонут.

Видя таковую близость смерти, многие из живых поддались страху, вспомнив о своих душах. Некоторые церковники, узрев перед собою собственный страшный суд, бесплатно исповедовали и раздавали индульгенции, но находились и другие — те, кто сколачивал состояньица, продавая отпущения по непомерной цене. Видно, сам Господь наблюдал за их работой, и когда лютеране обнаруживали таковых духовников, забившихся, точно крысы, в самые темные углы церквей в едва не лопающихся на них рясах, то их, несомненно, настигал праведный гнев Божий: этих пустосвятов безжалостно потрошили, изымая вначале накопленные богатства, а потом выпуская им кишки.

Тем временем, прислушиваясь к отдаленным звукам насилия, долетавшим до нашего дома, мы начищали вилки и протирали не самые лучшие бокалы. Моя госпожа, как всегда, уделив превеликое внимание своей красоте, закончила наряжаться в спальне и спустилась вниз. Теперь из окна ее спальни можно было увидеть странную фигуру, которая мчалась по улицам, шарахаясь из стороны в сторону и оглядываясь на бегу, словно спасаясь от несущейся позади волны. Еще немного — и людские вопли зазвучат в такой близости к нам, что можно будет различить муку каждой отдельной жертвы. Пора было сплотиться для обороны и отпора.

Я уже созвал всех слуг в обеденный зал, когда она сошла к нам. Ее наружность я опишу позже: всем домочадцам давно была известна сила ее чар, но в тот миг всех нас гораздо сильнее занимал вопрос, как спасти собственную шкуру, чем великолепие нашей госпожи. Она окинула всех присутствующих быстрым взглядом. Слева от нее стояла служанка Адриана—она так сильно согнулась, так плотно обхватила себя руками, что казалось, ей не хватает воздуха. Повар Бальдассаре замер в дверном проеме, лицо и плечи у него лоснились от пота и от свиного жира с вертела, а у дальнего конца только что накрытого стола стояли стройные слуги-близнецы. Каждый держал в правой руке по стеклянному кубку, и отличало их друг от друга лишь то, что у одного рука дрожала намного более заметно, чем у другого.

— Если не можешь держать кубок как следует, лучше поставь его на стол, Дзаккано, — негромким ровным голосом произнесла моя госпожа. — Нашим гостям вряд ли понравится сидеть над грудой осколков.

Дзаккано издал стон, и его пальцы, сжимавшие стеклянную ножку, разжались, и бокал упал в раскрытую ладонь левой руки Джакомо, который, похоже, как всегда, заранее знал, что сейчас сделает брат.

— Браво, Джакомо. Ты будешь разливать вино.

— Госпожа…

— Что, Бальдассаре? — спросила она, едва повернув голову в его сторону.

— У нас в погребах есть три ружья. А в кухне — целый ящик ножей. — Он вытер руки об штаны. — Если каждый из нас возьмет по ножу…

— Если каждый возьмет по ножу, то, скажи на милость, как же ты будешь разрезать поросенка? — Теперь она повернулась к повару и смотрела ему прямо в глаза.

[1] Господь с вами (лат.).