— Прекрати. Сейчас не время для подарков. Я возьму его с собой.
— Не порти всем удовольствие, дорогой! Ты же хочешь посмотреть, что тебе подарили. Давай Глория развернет сверток.
Наступила тишина, которая потом, задним числом, представилась мне зловещей. Вероятно, теперь, через сорок четыре года мне лишь кажется, будто присутствующие, застыв в неподвижности, наблюдали, как Глория разрывает яркую оберточную бумагу. Внутри была еще одна упаковка из красной и желтой гофрированной бумаги, не той ли, в которую была завернута хлопушка? Бумага крест-накрест скрепляла два больших льняных носовых платка, сложенных конвертом. Развернув платки, Глория вскрикнула, а затем пронзительно завизжала. Ее руки разомкнулись, и револьвер, наконец найденный, с глухим стуком упал к ногам Поттингера.
После этой находки атмосфера в доме незаметно переменилась. Раньше мы утешались версией, которую энергично поддерживали, что кто-то неизвестный сумел проникнуть в дом через незапертую дверь черного хода, пока Генри и мисс Мейкпис осматривали окна снаружи. Он нашел хлопушку, обшаривая кабинет, и в знак презрения пригвоздил записку ножом к груди трупа.
Теперь уже не так легко было поверить, что преступник явился с улицы. Мы прекратили все разговоры об убийстве, опасаясь того, что могло быть сказано невзначай, и стали прятать глаза друг от друга. Миссис Турвилл, которая сразу как-то сильно постарела, пыталась ободрить и утешить меня. Я радовался тому, что она не знала, как мало я нуждался в доброте и как мало заслуживал ее. Полицейский допрос продолжился, став более жестким и требовательным. К тому времени, когда инспектор Поттингер ушел, мы были вконец обессилены и с готовностью ухватились за желание пораньше лечь как за предлог поскорее удалиться к себе.
Было десять часов, когда я услышал стук в дверь. Сердце у меня заколотилось, я выскользнул из постели и прошептал: «Кто там?». В дверь снова постучали, более настойчиво. Я осторожно открыл ее. Глория, дрожа от страха и холода, шмыгнула в комнату.
— Чарли, дорогой, вы не смогли бы переночевать у меня в комнате? Там есть большое кресло, а вы прихватите свое одеяло. Мне страшно оставаться одной.
— А вы не можете запереть дверь?
— Там нет замка. А снотворное я принять боюсь — вдруг он явится, когда я буду спать?
— Кто — он?
— Убийца, разумеется.
Какой шестнадцатилетний юнец устоит перед зовом рыцарского духа? Польщенный ее просьбой, и сам не прочь разделить с кем-нибудь одиночество, я двинулся следом за Глорией по коридору. Мы подтащили тяжелое кресло к двери, и я устроился в нем даже с определенным комфортом. В спальне было на удивление уютно; свет от ночника возле кровати играл на светлых волосах Глории. Мы разговаривали шепотом, как заговорщики.
— Они думают, будто Виктора одурманили моими снотворными таблетками, а потом убили во сне. Поттингер постоянно спрашивает меня, не пропали ли у меня несколько пилюль. Откуда мне знать? Мой врач в Мейфэр выписывает мне столько, сколько я попрошу. У меня здесь в ящике стола — их целый флакон. Кто угодно мог отсыпать себе. Я же их не считаю.
— А разве он не ощутил бы вкус лекарства? — спросил я.
— Нет, если его растворить в виски. Я не чувствую.
Глория приподнялась на локте и подалась ко мне:
— Вам не приходило в голову, что это Пул? Он мог это сделать. Пул знает, что Виктор сбил машиной дочь Сондерсов. Но солгал, заявив, что «Даймлер» не выезжал из гаража. Ему пришлось. У Виктора на него кое-что было.
— Что именно?
— Пул сидел в тюрьме за растление малолетних. Если бы это выплыло наружу, то он бы здесь в деревне недолго протянул. И еще ему выгодно, что Виктор умер именно сейчас. Тот подумывал изменить завещание. Поэтому-то вас и пригласили. Если бы вы ему понравились, он мог бы сделать вас своим наследником, а нас вычеркнуть.
Значит, ей тоже было выгодно, что мой дядя умер именно теперь.
— Откуда вы знаете про завещание? — поинтересовался я.
— Виктор мне сказал. Он любил меня мучить. Умел быть чудовищно жестоким. Говорят, что это он довел свою жену до самоубийства.
К тому времени Глория уже приняла снотворное, и голос у нее стал тихим. Мне приходилось напрягать слух, чтобы разбирать слова.
— А еще ведь есть Турвиллы.
— А что с ними?
Я понял, что выдал себя. Она усмехнулась:
— Она вам нравится, правда? Она всем нравится. Идеальная дама. Не то что малышка Глория. Вы хотите защитить милых Турвиллов. А между тем они что-то замышляли. У них дверь была приоткрыта. Глухие не сознают, что шепчут очень громко. Он говорил: «Мы должны покончить с этим, дорогая. Мы потратили деньги и все так тщательно продумали… Так тщательно». Голос Глории становился все тише, и наконец она замолчала.
«Какие деньги, на что потратили?» — размышлял я, полулежа в кресле и прислушиваясь к низкому утробному дыханию Глории. У меня сна не было ни в одном глазу, и я стал мысленно воссоздавать все события этого необычного Рождества. Свое прибытие на вокзал, молчаливый проезд через погружавшуюся в сумерки деревню, школу с гирляндами из цветной бумаги за окнами. Как я впервые увидел суровое лицо дяди, его оценивающий взгляд. Песнопевцев, один за другим возникающих из-за светомаскировочных штор. Игру в охоту на кролика. Молчаливую фигуру Санта-Клауса около моей постели. Себя самого, стоящего у постели Виктора и подмечающего малейшие детали нелепого, одетого в маскарадный костюм трупа. Доктора Маккея, выходящего из спальни миссис Турвилл со старомодным гладстонским саквояжем. Нить мишуры, наброшенная Глорией на шею «Благословения Турвиллов». Револьвер, падающий к ногам Поттингера.
Эпизоды мелькали перед моим мысленным взором, словно мгновенные фотографии. И вдруг мешанина образов и звуков выстроилась в связную картину. Проваливаясь в сон, я уже знал, что мне делать. Завтра нужно будет поговорить с инспектором Поттингером. А потом я встречусь один на один с преступником.
Сначала я повидался с инспектором Поттингером и сообщил ему кое-что, а затем отправился на поиски Генри. Тот сидел в главном холле вместе с Турвиллами. Я спросил, не могли ли бы мы поговорить наедине. Деликатные, как всегда, Турвиллы встали и молча удалились.